В нашем собрании хранится необычная чашка с подставкой…для усов. В ХІХ веке пышные усы были в моде. “Мужчина без усов — что женщина с усами”, — говорил Марк Твен. За усами ухаживали очень тщательно, наносили бриолин или специальную помаду, подкрашивали. Чтобы сохранить форму усов, на ночь их укладывали, и прижимали к лицу специальными бинтами.

Но пить чай с пышными усами не особенно удобно. После обмакивания в чашку чай с них капал на что угодно — на светлые брюки, на белоснежную скатерть, обратно в чашку. Мокрые усы теряли с таким трудом приобретенную форму. Выход нашел английский керамист Харви Адамс, и во второй половине ХІХ века такие чашки входят в моду по всей Европе и в Америке. С двадцатых годов ХХ века, когда проходит мода на усы, выходят из употребления и эти оригинальные чашки.

В одной из витрин нашего музея лежат загадочные крючок и щипцы со слоновой кости. Эти аксессуары входили в набор саше-футляра для перчаток.

Перчатки были обязательным предметом туалета. В Англии были сформулированы правила для «идеального джентльмена». Согласно этим правилам, перчатки надо было менять шесть раз в день. Отсюда и произошло выражение «менять, как перчатки». Правила этикета того времени требовали, чтобы в общественных местах человек всегда оставался в перчатках.

В начале ХІХ века было начато производство лайки — особо мягко выделанной кожи, которая использовалась при изготовлении самых тонких, эластичных перчаток, хорошо сохраняющих форму и имеющих мягкий благородный блеск. Настоящие перчатки из лайки одеть было очень трудно, поэтому эта операция производилась только дома.

В набор для ухода за перчатками входил специальный крючок, с помощью которого их натягивали на руку. Пальцы перчаток часто слипались, и для того, чтобы их разлепить, использовали щипчики. Их вставляли в палец, нажимали — и перчатка снова приобретала нормальный вид.

Казалось бы, эти вещи навсегда вышли из обихода. Но…перчатки снова превращаются из чисто утилитарного предмета одежды в модный аксессуар (к вечерним и свадебным платьям, например). А на некоторых интернет-аукционах уже сейчас предлагают купить чашку с подставкой для усов — «великолепный подарок для усатого мужчины».

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

Спрос родил массу самых разнообразных предложений. “Можно было заказать похороны любого разряда. Предусматривались всевозможные роскошества похоронной индустрии: угодно вам пригласить архиерея – будет архиерей. Желательно, чтобы за гробом шли генералы, сенаторы или графы, – будут и таковые. Можно было также заказать ораторов для произнесения речи перед отверстой могилой, солирующих во время отпевания артистов императорских театров, заметку в газету или даже целый некролог с портретом, маску с покойника”, – вспоминал петербургский художник М. Григорьев…

Особенно шумно и многолюдно было на старинном киевском Щекавицком кладбище на поминальный день, который приходился на первое Воскресенье после Пасхи. На могилах расстилали скатерти, ставили блюда с едой и бутылки с водкой. Родственники произносили поминальные речи, пили, пели сначала канты, а потом обычные песни.
В Киеве на 1913 год клиентов обслуживало как минимум шесть похоронных бюро, большинство которых находились на улицах Большой Васильковской, Немецкой и на Подоле. Погребальная контора И. Я. Прядченко предлагала «большой выбор самых роскошных металлических гробов заграничных и своей фабрики, дубовые и проч.». Можно было заказать «полные парадные погребения и процессии от семи рублей и дороже» с колесницами І, ІІ и ІІІ класса. Гробы, кресты и ограды можно было найти на Немецкой улице, 6 у Д. А. Колесниченко. Увековечить память об усопшем помогала «фабрика памятников и мраморных умывальников П. Я. Рицолатти», где можно было заказать памятник по цене «дешевле, чем везде». Большой выбор мраморных, лабрадорных и гранитных памятников предлагала также компания «Вдова де-Векки и сыновья».

Устроить земные дела и позаботиться «о судьбе жены и детей на тот случай, когда неумолимая судьба лишила их друга, руководителя и кормильца», советовали различные страховые компании. Человек платил страховые взносы, а ему взамен обеспечивался «известный капитал, выдаваемый вдове и сиротам в случае смерти мужа и отца».

«Одной из курьезных редкостей чудачества ХІХ века, – вспоминал киевлянин А. В. Паталеев, – был гробовщик Небитов. Все заборы дома по Софийской улице, в которой он имел свою мастерскую, были увешаны черными вывесками громаднейшей величины ”Санкт-Петербургский мастер Небитов. Гробы готовые и по заказу”. Небитов в совершенстве обладал профессиональным нюхом. Если в каком-либо доме был тяжкобольной, то Небитов уже зорко за ним следил и, едва тот протянет ноги, он тут как тут…Отличался Небитов и очень складной речью, приводимые им аргументы всегда были неотразимы.

Во время холерной эпидемии в Киеве, полковник, живший против конторы Небитова, потребовал снять «несообразные» вывески, так как последние своим видом наводят уныние. Небитов наотрез отказался и был привлечен к ответственности у мирового судьи…

– Господин судья, – начинает свою речь Небитов. В свидетельстве на звание мастера сказано, что я могу иметь вывески по роду моей специальности. Будь у меня больше средств, я бы их сделал такими, чтобы они были видны на весь город… Мне случалось видеть вывески действительно несообразные. На Крещатике колбасник Зонненберг повесил на кронштейне вызолоченную свинячью голову, а под нею надпись – Зонненберг. Или другая вывеска при входе в греческую кухмистерскую, на которой написано “Здесь обедают”. При этом живописец нарисованными судками второе слово разделил пополам, и получилось нечто даже неприличное…Судья не смог сдержать невольной улыбки и Небитов был оправдан».

Дмитрий Шлёнский
директор Музея Одной Улицы

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

В Российской империи страховые компании не только выдавали клиентам полисы, но и прибивали на дома фирменные страховые доски. Подобная традиция сохранялась и в советское время до 60-х годов ХХ  века. Таким образом, каждый мог видеть, что дом или магазин застрахован именно в этой компании. Владелец доски демонстрировал соседям свой высокий социальный статус, а страховая компания получала дополнительную рекламу. Несколько таких страховых досок хранятся в Музее Одной Улицы.

Первые такие знаки появились в Лондоне после Большого пожара 1666 года. Возникли частные страховые общества с собственными пожарными командами. Муниципальной пожарной службы, как и нумерации домов, еще не существовало. Собрав-шись на дым, пожарные, материально заинтересованные в тушении застрахованных зданий, начинали, прежде всего, выяснять между собой, кто имеет право тушить пожар. Споры нередко заканчивались массовой дракой, происходящей на фоне горящего строения, и дело, по некоторым английским источникам, доходило иногда до смертоубийства. Для предотвращения подобных ситуаций необходимы были опознавательные знаки, которыми и стали страховые доски.

Доски эти являли собой окрашенные в несколько цветов металлические таблички с названием страховых учреждений. Часто на них встречаются  изображения фирменных знаков страховых компаний или гербов территорий, где они действовали.

Обычно эти фирменные знаки штамповались из меди или латуни, позже их начали делать из жести. Жесть покрывалась слоем олова, предохраняющего ее от коррозии. Правда, страховая доска  «Киевского городского  взаимного страхового от огня  общества», которая находится в собрании музея, сделана из цинка. Доски больших размеров крепились на фасады зданий, на дверях застрахованных квартир висели значки поменьше.

Страховая доска должна была привлекать внимание, как бы выполняя функцию рекламного плаката. Так, на доске «Второго Российского страхового от огня общества» изображалась легендарная птица феникс, восстающая из пламени, и девиз “От огня возрождаюсь”. Основой композиции страховых досок общества «Россия» является восьмиугольная звезда, состоящая из двух выгнутых, наложенных друг на друга четырехугольников. Эти элементы характерны также для чудотворной иконы Богоматери «Неопалимая Купина», которая в народе почиталась как оберег от пожара.

Символом надежности и непоколебимости представляется якорь, изображение которого находим на страховой доске общества «Надежда». На досках также часто указывается год основания компании. Российское страховое общество, основанное в 1827 году, в конце ХІХ века, должо быть, имело солидную репутацию на рынке страховых услуг.

В собрании Музея Одной Улицы хранятся доски страховых обществ «Северного», «Российского», «Россия», «Надежда», которые действовали по всей Российской империи, а также страховая доска  «Киевского городского  взаимного страхового от огня  общества».

Некоторые жители Андреевского спуска пользовались услугами страховых обществ не совсем по прямому назначению. Бытует городская байка, связанная с началом финансовой карьеры купца второй гильдии Андрея Петровича Слинко, который в начале XX века считался одним из богатейших и известнейших киевлян, и которому с 1900-х годов принадлежала усадьба под №34. Говорят, что дела его шли несколько хуже, чем шляпная торговля жены. Однажды Андрей Петрович якобы узнал, что заведение супруги застраховано на кругленькую сумму. Для поправки собственных пошатнувшихся дел Слинко не придумал ничего лучшего, как поджечь заведение жены. Страховое общество не заподозрило подвоха и выдало крупное страховое вознаграждение. Феодосия Петровна еще долго восстанавливала “разрушенное хозяйство”, а Андрей Петрович тут же открыл мануфактурную торговлю на Думской площади.

Много интересного о страховых досках и истории страхования в Российской империи можно прочитать на сайте Fire marks, или страховые доски в России и в книге известного собирателя и исследователя страховых досок Владимира Борзых «Знаки страховой защиты в Российской Империи».


Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

Мені з жінкой не возиться,
А тютюн та люлька
Козаку в дорозi знадобиться.

Эти слова приписывают казацкому гетману Петру Сагайдачному. “В свободное от походов время запорожские козаки любили, лежа на животах, побалагурить, послушать рассказы других, держа при этом в зубах коротенькие люлечки, так называемые “носогрийки” или люльки-буруньки, и попыхивая из них дымком. Люлька для козака первое дело: запорожец принесет на Великдень пасху из церкви, поставит ее на стол, а сам скорей за трубку: “А, ну-ка, синки, берiться за люльки, нехай паска постоє, а поросяти кат не візьме”, – шутливо говорят о запорожских козаках их потомки. Люлька для запорожца – родная сестра, дорогая подруга его: он как сел на коня, зараз же запалил люльку да так верст шесть, а то и больше все смалит и смалит и изо рта ее не выпускает», – пиcал знаменитый исследователь казачества Дмитрий Яворницкий.

В России табак сначала был менее популярен. Царь Алексей, за кроткость нрава прозванный Тишайшим, приказывал отрезать курильщикам носы и губы и ссылал их в Сибирь. Делал он это, правда, не из-за заботы о здоровье своих подданых, а потому что церковь назвала табак «бесовским зельем», которое христианам курить не пристало. В Соборном Уложении 1649 года сказано: “… а которые стрельцы и гулящие всякие люди с табаком будут в приводе дважды и трижды, и тех людей пытать и не одинова бить кнутом на козле или по торгам (т.е. в застенке или публично на площади) … Кто русские люди или иноземцы табак учнут держать или табаком учнут торговать, и тем… чинить наказание без пощады, под смертною казнею…”

Снова ввел моду на курение Петр І, который так же учредил первые две табачные фабрики. Одна из них находилась в Петербурге, а вторая, наверное, благодаря казацким традициям, в украинском городке Ахтырке. Очень любила табачок Екатерина ІІ, которая предпочитала его нюхать и ввела моду на табак среди женщин.

Табак долгое время не считали вредным для здоровья. Даже известное слово «никотин» происходит от имени португальского доктора Жана Нико, который таким чудодейственным средством лечил от мигреней саму французскую королеву Екатерину Медичи. Некоторые медики продолжали считать табак лечебным средством, назначали его как лекарство и писали научные трактаты о пользе для здоровья вплоть до второй половины ХІХ века.

Курили табак в основном через трубки или кальяны, которые вошли в моду в ХІХ веке. Сигареты становятся популярными не только в Российской империи, но и на Западе во времена Крымской войны (1853-1856), когда русские и турецкие солдаты, чтобы покурить на привале, стали заворачивать табак в бумажные гильзы от пороха либо обрывки газет. Львиная часть сигарет и в начале ХХ века делалась вручную, без каких-либо санитарных норм. Фактически сигареты делали у себя дома те же бабки-торговки, которые их позже продавали. Поэтому люди более обеспеченные предпочитали отдельно покупать папиросные гильзы, табак и делать себе сигареты самостоятельно.

Курили как мужчины, так и женщины, для которых сигарета была символом элегантности и независимости. Мода на здоровый образ жизни ещё была неизвестна, она наступит только в начале XX века, когда в полной мере откроются страшные последствия табакокурения. А знаменитая надпись «Минздрав предупреждает» появилась на советских сигаретах только в 1970 году.

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

“И происходило священнодействие – бабушка делала тесто для куличей, или, как их называли у нас в семье, для “атласных баб”. Кадку с желтым пузырчатым тестом укутывали ватными одеялами, и пока тесто не всходило, нельзя было бегать по комнатам, хлопать дверьми и громко разговаривать. Когда по улице проезжал извозчик, бабушка очень пугалась: от малейшего сотрясения тесто могло “сесть”, и тогда прощай высокие ноздреватые куличи, пахнущие шафраном и покрытые сахарной глазурью! Кроме куличей, бабушка пекла множество разных “мазурок” -сухих пирожных с изюмом и миндалем. Когда противни с горячими “мазурками” вынимали из печки, дом наполнялся такими запахами, что даже дедушка начинал нервничать в своем мезонине. Он открывал дверь и заглядывал вниз, в гостиную, где был уже накрыт тяжелыми скатертями длинный мраморный стол. В страстную субботу в доме наконец воцарялись прохладная чистота и тишина. Утром нам давали по стакану жидкого чая с сухарями, и потом уже весь день до разговения после заутрени мы ничего не ели. Этот легкий голод нам нравился. День казался очень длинным, в голове чуть позванивало, а требование бабушки поменьше болтать настраивало нас на торжественный лад.

В полночь мы отправлялись к заутрене. Меня одевали в матросские длинные брюки, в матросскую курточку с золотыми пуговицами и больно причесывали щеткой волосы. Я смотрел на себя в зеркало, видел страшно взволнованного румяного мальчика и был очень доволен. Мама надевала свое праздничное серое платье, а отец – черный костюм с белым жилетом. Потом появлялась бабушка – торжественная и красивая, вся в черном шелку, с искусственным цветком гелиотропа, приколотым к корсажу… Платье ее шуршало, и двигалась она легко,-бабушка молодела в эту ночь. Она зажигала лампадки, после этого натягивала черные кружевные перчатки, и отец подавал ей мантилью с широкими завязками из лент.

- Вы, конечно, не пойдете к заутрене? – любезно, но холодно спрашивала его бабушка.

- Нет, Викентия Ивановна,- отвечал отец улыбаясь.- Я прилягу немного. Меня разбудят, когда вы вернетесь из церкви.

- Ох,- говорила бабушка и вздергивала плечами, поправляя мантилью,- У меня одна надежда, что Богу надоели ваши шутки и он махнул на вас рукой.

- Я тоже сильно рассчитываю на это,- учтиво отвечал отец.

На этот раз, когда мы возвратились из церкви, отец не спал. Он открыл настежь окна из гостиной в сад. Было очень тепло. Мы сели за стол разговляться. Ночь стояла рядом с нами. Звезды мерцали прямо в глаза. Из сада долетало попискиванье бессонной птицы. Все говорили мало и прислушивались к то возникавшему, то затихавшему в темноте колокольному звону…”

Музей Одной Улицы продолжает знакомить своих гостей с необычным, оригинальным и эмоциональным видом пластического искусства – посмертной маской. Новая экспозиция, которую мы предлагаем почитателям истории и искусства, – уже пятая выставка посмертных масок из коллекции музея.

Музей Одной Улицы является обладателем уникальной по количеству и разнообразию коллекцией посмертных масок выдающихся людей. Идея собрать коллекцию масок возникла в Музее более десяти лет назад. Подтолкнула в этому мысль выдающегося русского философа середины XIX века Николай Федорова, который полагал, что глубокий смысл собирания мертвых вещей заключается в том, чтобы за ними видеть и по ним воссоздать их творца.

Основу выставки «Лица и маски» составляют новые находки – 50 слепков, собранных на протяжении последних трех лет.

Среди наиболее раритетных экспонатов – посмертные маски революционера и основателя IV Интернационала Льва Троцкого, рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, императора Александра ІІІ, анархиста Петра Кропоткина, писателя Эрих-Марии Ремарка, генерала УГА Мирона Тарнавского. А также: маски военачальников и ученых-ядерщиков, революционеров и диктаторов, экстрасенсов и философов, поэтов, писателей и композиторов…

]]> http://onestreet.kiev.ua/2010/03/14/death-mask/feed/ 15 http://onestreet.kiev.ua/2010/01/05/kiev-christmas-tradition/ http://onestreet.kiev.ua/2010/01/05/kiev-christmas-tradition/#comments Tue, 05 Jan 2010 17:23:33 +0000 Музей Одной Улицы http://onestreet.kiev.ua/?p=483

Вершиной и кульминацией календарного года всегда считались Рождественские праздники – Святки, которыми называли двенадцать дней между Рождеством и Крещением (Богоявлением).

Предвкушение праздника чувствовалось в Киеве задолго до его начала. Из-за календарных разногласий его ожидание начиналось уже в середине ноября по старому стилю – ибо за четыре воскресенья до прихода католического Рождества начинался Адвент, что в переводе с благородной латыни и означает «приход». У католиков начинался рождественский пост, который должен был подготовить христиан латинского обряда к торжественной встрече Дня Рождения Спасителя. Приблизительно в это же время рождественский пост начинался и у православных – он был привязан к определенной дате 15 ноября ст. ст. (28 ноября н. ст.), сразу же после дня святого апостола Филиппа, из-за чего и получил название Филипповка.

Cледом за Андреевым днем следовал праздник святой Варвары – одной из первых христианок, мощи которой долгое время почивали в Михайловском Златоверхом соборе, а ныне хранятся в правом нефе Владимирского собора в Киеве. Варварин день приходился на 4 (17) декабря, когда совершался крестный ход с мощами, который часто прерывался на половине пути из-за сильных метелей, начинавшихся именно в этот день. После молебна все паломники уносили с собой одну из самих знаменитых киевских реликвий – колечки святой Варвары, которые защищали их владельцев от болезней, эпидемий, внезапной смерти и пожара. Также считалось, что святая Варвара, подобно апостолу Андрею, своими колечками укрепляет семейные связи и помогает владельцу при встрече с ведьмами, ибо чуть ли не каждая вторая женщина в Киеве – ведьма.

А затем приходил праздник святого Николая – 6 (19) декабря. В Киеве это был один из самых высокочтимых святых. Католики однозначно считали святого Николая добрым епископом, который в Адвент приходит к детям и одаривает их подарками, посему у каминов и печей развешивали носки, чулки и сапожки.

У православных – святой Николай – седой, бородатый епископ из Мир Ликийских, которому не подобает разносить подарки детям. Для этой беспокойной публики пришлось придумать специального персонажа, «заведующего» елкой и раздачей подарков. Первоначально его звали «старый Рупрехт» (1861), затем в православной традиции появилось имя Дедушки Николая (1870), который, кстати, и остался у украинцев, наряду со старосветским дидухом. Позднее возник Санта Клаус (1914), однако он был героем скорее западных елок, добрый Морозко (1886), Мороз (1890-е годы), старик Елкич… В конечном итоге победителем оказался Дед Мороз, аналога которому нет ни у одного западного елочного персонажа.

И вот, наконец, приходит 24 декабря. Неотъемлемой частью киевских рождественских праздников с XVII века были мистерии, постановка которых осуществлялась студентами Киево-Могилянской Академии.

В XIX веке на смену им приходит вертеп – особым образом устроенный двухъярусный кукольный балаганчик, в нижнем ярусе которого происходили события бытовой жизни со многими сатирическими персонажами, а в верхнем –разыгрывались события на рождественский сюжет. Распространенный в украинских селах с XVIII века, в Киеве вертеп был на пике популярности до середины XIX века, после чего на смену ему пришел вертеп неподвижный, который устраивался в киевских церквях и изображал события Рождества в Вифлеемской пещере.

А дальше шли праздники – Новый год, Крещение, Иорданская купель на Днепре и знаменитая Контрактовая ярмарка…

Дмитрий Шлёнский
директор Музея Одной Улицы

Вот уже месяц в выставочном зале Музея Одной Улицы с успехом проходит выставка “Роман Бориса Пастернака”. Выставка рассказывает о жизненном пути поэта от рождения до смерти, творчестве его родителей, родившихся в Одессе, его учебе в Марбургском и Московском университетах, о друзьях и недругах, об отношениях с властью и знаменитом разговоре со Сталиным, о кризисе и возрождении, о любви к женщинам, о переводческом даре и лебединой песне всей его необычной жизни – романе «Доктор Живаго».

Здесь представлены редкие прижизненные издания поэтических сборников Бориса Пастернака, оригинальные фотографии, документы, ноты, рисунки современников и его натурный скульптурный портрет, автографы поэта, а также все первые издания романа «Доктор Живаго», вышедшие в 1958 году за границей.

Борис Леонидович Пастернак (1890-1960) был необычно талантливым человеком, совмещая в себе поэтический и прозаический дар, одаренным музыкантом и композитором, философом и уникальным переводчиком. Его переводы почти всего Шекспира, «Фауста» Гёте, Поля Верлена, грузинских лириков, Ивана Франко и Тараса Шевченко считаются вершиной переводческого искусства и в мастерстве нисколько не уступают оригиналам. В то же время, несмотря на свое положение в литературе, он оставался удивительно отзывчивым, скромным и порядочным человеком.

На открытие выставки был приглашен внук знаменитого поэта – художник Петр Евгеньевич Пастернак, передавший послание своего отца – известного литературоведа и знатока творчества Б.Пастернака – Евгения Борисовича Пастернака. В связи со значимостью этого послания, приводим его текст полностью.

Нам было очень приятно узнать, что Вы в Киеве устраиваете выставку в честь 120-летия моего отца, помните и любите его творчество. К сожалению, я по слабости здоровья не могу принять участия в этом празднике. Поэтому я попросил своего сына прочесть вам несколько слов как приветствие.

Название выставки «Роман Бориса Пастернака» дает возможность двойного истолкования: биографического и связанного с ним литературного. Первое определяется пробудившимся летом 1930 года в Ирпене под Киевом горячим чувством влюбленности Бориса Пастернака в Зинаиду Николаевну Нейгауз, что переменило всю его жизнь и отразилось в посвященной ей стихотворной книге и дало начало его многолетней работе над романом, позднее получившем название «Доктор Живаго».

Зарождение чувства отразилось в «Двух балладах», написанных в августе 1930 года в Ирпене. Первая посвящена Генриху Густавовичу Нейгаузу, ее сюжетом стал его концерт в Купеческом саду в Киеве, куда приехали жившие в Ирпене члены дружественных семей Пастернаков, Вильямов, Асмусов и Нейгаузов. Во второй, обращенной к Зинаиде Николаевне, Пастернак позволил себе слегка намекнуть на пробудившееся этим летом нежное внимание к жене своего друга, ставшее началом бурного романа. Его развитие дало толчок к пробуждению лирики, вылившейся в стихотворную книгу, названную «Второе рождение», в связи с последоавшим изменением судьбы ее героев.

В книгу вошли также стихи, посвященные еще двум поездкам Пастернака в Киев весной и летом 1931 года, где он навещал Зинаиду Николаевну. Разрыв с прежней семьей для обоих участников был достаточно трагичен. Зинаида Николаевна уехала к своим киевским друзьям, чтобы разобраться в собственном чувстве и поддержать во время гастролей в Киеве Нейгауза, который тяжело переживал разрыв. Несколько дней, проведенных в Киеве, где Пастернак останавливался в гостиннице «Континенталь» и навещал Зинаиду Николаевну в доме на Столыпинской, стали основой стихов небольшого киевского цикла, написанных в начале июля 1931 года: «Ты здесь, мы в воздухе одном…» и «Опять Шопен не ищет выгод…». И если в первом стихотворении сонная дымка жары летнего Киева придает особое очарование его героине, то во втором Пастернак, взволнованный льющимися из окон Консерватории звуками музыки, увидел в Киеве шопеновский Париж ХІХ века: цветущие каштаны киевских улиц переносят его на парижские бульвары и уживаются рядом с маленькими домиками за заборами старого Киева.
Мы еще раз хотим выразить благодарность сотрудникам вашего музея за память о моем отце и его кратком перебывании в Киеве, отразившемя в стихах, которые, по его словам, смогли растворить «временность и смертность отдельного знака в бессмертии его общего значения».

Евгений Пастернак

Шумящие подвески очень разнообразны. Кроме бубенцов в набор таких подвесок могли входить ложечки, ключи, птицы, гребешки и другие вещи, каждая из которых имела свое назначение. Так, ложки были символом богатства и достатка, а бубенцы считались символом бога-громовержца и своим звоном отгоняли злых духов. Но сама вера в существование таких духов связана с понятием более серьезным и масштабным. Академик Борис Рыбаков называл это явление двоеверием.

Крещение Руси связано и с Боричевым спуском. Князь Владимир после принятия христианства должен был показать народу, что князь не боится старых богов и новый бог сильнее. Поэтому деревянных языческих идолов сожгли, а самого главного из них – Перуна протянули по Боричеву, посекли палицами, и сбросили в Днепр. По легенде верующие язычники бежали за Перуном и кричали: «Выдыбай, боже, выдыбай!». Говорят, что место, где Перун вынырнул из Днепра назвали Выдубичами.

Хоть князь и показал могущество нового бога, отказываться от старых верований народ не спешил. Вплоть до XVII – XVIII вв. в церковных требниках стоят вопросы к исповедующимся – не ходил ли к волхвам, не исполнял ли их указаний? В 1060-е годы в связи с длительным недородом и голодом стал заметен отход от новой христианской веры и возврат к прадедовскому язычеству; оживилась деятельность волхвов, проповедовавших даже в Киеве. Русская православная церковь создала за XI – XIII вв. целый ряд поучений против язычества, которые свидетельствуют о прочности и устойчивости не только языческих воззрений, но и открытых языческих игрищ, производившихся и на городских площадях. Даже в Киеве, где возвышался первый на Руси каменный храм – Десятинная церковь, христианство не праздновало полной победы. Кто знает киевских князей Василия Андреевича или Пантелеймона Федоровича? А ведь это – Владимир Всеволодич Мономах и его внук Изяслав Мстиславич, вошедшие в историю таки под своими старыми языческими именами.

«Мнози ся ленять и зле живуть… не слушая божественных словес, но аще плясци или гудци или ин кто игрець позоветь на игрище или на какое зборище идольское – то вси тамо текут радуяся… и весь день тот предстоят позорьствующе [наслаждаясь виденным] тамо”. [Когда же нас призывают в храм] то “мы позевающа и чешемся и протягаемся, дремлем и речем: “дождь” или “студено!” или лестно [ложно] ино»- жалуется церковный книжник ХІІ века.

Церковное запрещение скоромной пищи в тех случаях, когда праздник приходился на постный день (среду или пятницу), вызвало крайнее недовольство князей и аристократии. Возникли споры о “мясоядении”, с которыми современники иногда даже связывали войну 1169 г. против Киева. Впервые город был взят на щит, причем не внешними врагами, а в результате княжеских междоусобиц…

Шумящая подвеска, найденная на Подоле, является еще одним безмолвным свидетелем устойчивости языческих традиций, несмотря на официальное господство христианской церкви.

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

Не так давно Музей Одной Улицы пополнил свою коллекцию новым экспонатом, найденным на одном из букинистических развалов Москвы. Это книга принадлежащая перу выдающегося украинского писателя Ивана Семеновича Нечуя-Левицкого “Повісті й оповідання. Том І” была изданая в Санкт-Петербурге в 1899 году. Отдельные тома сочинений изданные при жизни писателя изредка встречаются в коллекциях, однако уникальность нашего экземпляра состоит в том, что на нем рукой автора была сделана дарственная надпись М.Л. и Е.Н. Сегетам.

Михаил Людвигович Сегет (1840(?)-1911/1912) – сын известного ученого-фармацевта Людвига Сегета, выпускник Первой Киевской Гимназии и физико-математического факультета Киевского Университета Св.Владимира (1863 г.), являлся членом совета управления Общества взаимного страхования от огня имуществ землевладельцев Киевской, Подольской и Волынской губерний. После его смерти Киевское общество взаимного кредита учредило именную стипендию для учащихся Императорской Александровской Первой Гимназии в размере 3400 рублей. Михаил Людвигович и его жена Евгения Николаевна владели усадьбой №19 по улице Ново-Елизаветинской, поздее Пушкинской. Иван Нечуй-Левицкий арендовал у семьи Сегетов маленький флигель. Как вспоминал украинский писатель Е.Кротевич: “Жив він тоді у дворі будинку за теперішнім театром Лесі Українки. Приміщення було перероблене, як мені казали, з сараю і мало всього дві кімнатки за невеличким передпокоєм, але без кухні. Коли я зайшов у середину, мене вразила сила-силенна книжок; вони буквально заповнювали всю першу кімнату. Книжки не тільки стояли скрізь на полицях, а й лежали і на столі і навіть цілими стосами на підлозі…” В этом домике писатель прожил более двадцати лет – с 1889 по 1909 год, фактически стал знаменитым на всю империю, здесь же были написаны его самые известные произведения. В конце 1909 года домик пришел в совершенную негодность. “Коли я читав свою п’єсу, раптом щось у кімнаті немовби вибухнуло з пістолета. Іван Семенович так голосно і радісно вигукнув: “Є!”. Іще кілька разів стріляло в різних кутках, і господар щоразу вигукував: “Є!”, – а потім брав з пастки за хвіст убиту мишу та, винісші у передпокій, кидав у відро з водою. Миші до того обсіли приміщення, що серед дня бігали по кімнатах і гризли палітурки книжок…” Хозяева вынуждены были снести флигель, а писатель перебрался в дом на улице Большой Владимирской. Именно здесь он видел тот грандиозный пожар на Подоле, который описал в очерке “Апокаліпсична картина в Києві”:
“… Цікаві люде бігли бігцем униз на скверик на терасі, що був зараз нижче Собору, звідкіль було добре видко пожежу на Подолі… Я насилу просунувся уперед, оглянувся назад. Над моєю головою ніби висів на небі Андріївський Собор, весь червоний, ніби облитий калиновим соком або кров’ю. Чотири високі та тоненькі бані з колонками з чотирьох боків ясно виступали нарізно від середньої бані, неначе обтикані і обсипані калиною. А рядком через вулицю червоніли п’ять круглих бань Десятинної церкви, червоні, як жар, неначе залізні й розпечені на жарі, ніби аж пашіли вогнем, як і сама пожежа в гавані. Нижче по спуску високі на п’ять етажів здорові доми різко і ясно виступали з темряви один нижче другого з своїми то круглими, то шпичастими невеличкими баштами… Щось було пекельне і фантастичне перед моїми очима, і загалом страшне. Здавалося, ніби сім апокаліпсичних янголів одразу вилили на Київ усі сім фіялів людського горя та пожежі та крові…”
В конце 1960-х годов и сам дом Сегетов был снесен, а на его месте построен административный корпус театра им. Леси Украинки, в котором ныне находится кафе Дом Бергонье. О пребывании же в доме И.Нечуя-Левицкого напоминает мемориальная доска, установленная на фасаде.