Приглашения на бал посылают за десять дней до начала праздника, а в разгар сезона за три недели или за месяц.
Мужчина являлся на бал в черной фрачной паре, если в приглашении было написано: «Белый галстук обязателен», то он обязательно должен быть на бале только во фраке. Фраза «черный или белый галстук» означает, что наряду с фраком возможен смокинг. Галстук для смокинга – бабочка из матового черного шелка, полушелковой ткани или сатина. Традиционной обувью служат полуботинки со шнурками «оксфорды» или черные туфли-лодочки. Для джентльменов, серьезно относящихся к своей одежде, цилиндр, черная накидка, белые перчатки – обязательные составляющие бального костюма. Дамы украшали живыми цветами прически и платья; маленький букетик разрешалось держать в руках.

При входе в зал следует остановиться перед зеркалом и тщательно осмотреть свой туалет, поправить прическу, застегнуть перчатки. Перчатки не снимают на протяже-нии всего вечера, за исключением времени игры в карты и ужина.
Входя в гостиную, необходимо прежде всего поздороваться с хозяевами. Затем подойти для приветствия к знакомым дамам. Как и в прочих общественных местах, и кавалеры, и девушки обязаны уступать место даме преклонных лет, если она пожелает сесть.
В XIX столетии правила хорошего тона не позволяли «дамам и девушкам танцевать с незнакомыми кавалерами». Для кадрили, вальса, польки разрешалось представить кавалера во время бала или перед началом танца. Котильон и мазурку танцевали с дамой, дом которой вы посещаете. Порядок танцев записывали в специальные книжечки, называемые «агендами». Крайне неприлично показывать свой агенд посторонним. Исполнение нескольких танцев с одной партнершей считалось неприличным. Даме разрешалось принять приглашение одного кавалера не более чем на три танца.
Неприличным считалось просить на память веер или цветы, фамильярность была непозволительной. По окончании танца кавалер кланяется даме, доводит ее до места или предлагает проводить до буфета. Идя под руку с кавалером по танцевальному залу, дама лишь слег-ка пальцами касается его руки.

Кавалер ведет к ужину ту даму, с которой он танцевал последний перед этим танец, а после ужина отводит ее в бальный зал. Дирижер оркестра не должен начинать фигуры танцев без разрешения распорядителя бала. Распорядитель всегда остроумен, находчив, обладает хорошей памятью, так как запоминает последовательность многочисленных танцевальных па и фигур.
На больших балах уместно вывешивать программу танцев, что освобождает распорядителя от лишних перегово-ров с капельмейстером.
После мазурки следовал ужин, по завершении которо-го начинался котильон. К тому времени вносились короба с цветами и кавалеры подносили букеты своей даме. Во время заключительного полонеза все пары проходили мимо хозяев и матерей, вывозивших дочерей. Каждая пара кланялась хозяе-вам, которые, в свою очередь, благодарили собравшихся. Через несколько дней полагалось нанести визит устроителям бала.

В 1834 году Михал Грабовский напечатал статью о народной поэзии, имевшую огромный успех. Наибольшей славы он достиг, выпустив в свет в 1837-1838 годах двухтомник «Literatura i krytyka», посвященный поэзии XIX века, украинским песням и новой французской литературе.

Николай Зеров в работе «Українське письменство ХІХ ст.» писал: «Був М.Грабовський автором історичних романів в дусі Вальтера Скотта: «Коліївщина і степи» (1838), «Станиця Гуляйпільська» (1840-1841), «Тайкури» (1845), «Пан староста Канівський» (1856), «Степова буря» (1862), які мали в свій час успіх. В історії українського літературного життя Грабовський посідає певне місце як приятель і порадник молодого Куліша…»

Их объединила идея создания энциклопедии под названием «Живописная Украина», в которой принял участие и Тарас Шевченко. В 1850 году М.Грабовский в Киеве издает первый и единственный том, посвященный археологии под названием – «Ukraina dawna i terazniejsza».

Все более сближаясь в Киеве с украинскими деятелями он проникается славянофильскими идеями о великом всеславянском значении Киева, которыми было проникнуто и Кирилло-Мефодиевское братство, и стремится стать апостолом славянского единения. М.Грабовский предлагает издавать в Киеве панславистскую газету «Slowianin» и представляет программу будущего издания киевскому генерал-губернатору. Но это вызвало негодование в польском обществе, и он был поддан остракизму.

Влюбленный в Киев, в 1857 году Михал Грабовский обосновался на Андреевском спуске, выстроив себе дом в два с половиной этажа. В том же году он дополнительно приобретает часть пустопорожней земли, по неудобности к застройке неспособной, для разведения сада.

Также он планировал устроить фабрику по изготовлению кирпича, черепицы и глиняных изделий рядом со своей усадьбой, однако, в этом ему было отказано.

Напротив усадьбы №34 был участок, в свое время полученный также Михалом Грабовским, на котором владелец планировал построить необычный трехэтажный кирпичный дом в романском стиле с крепостной стеной. Однако, он не рассчитал своих финансовых возможностей и предложил известному московскому купцу-миллионеру Василию Кокореву перекупить участок. «Действительно, по живописности это одно из лучших мест не только Киева, но и мира. Мои скудные средства мешают мне самому это сделать, и я потому готов отдать (участок) в лучшие руки. Кто знает, ежели бы нам удалось заманить Кокорева, не открыли бы мы новой будущности Южной Руси и Киеву?..» (Из письма к М. Максимовичу, 11 июня 1859 года).

Гостями Грабовского бывали в разное время А.К.Толстой и Лев Жемчужников («отцы» знаменитого Козьмы Пруткова) и многие художники – хозяин славился не только своей литературной деятельностью, но и как собиратель произведений искусства.

Страстно любил М.Грабовский игру в карты, и когда проигрывал, был несносным, выигрывая же, бывал в прекрасном настроении, однако это ему редко удавалось, так как играл он плохо и с азартом.

В 1862 году М. Грабовский получил место директора «Комиссии народного образования и вероисповеданий Царства Польского». Однако крушение принципов и славянофильских идей после подавления Варшавского восстания привело к его преждевременной смерти.

Его семья – вдова Паулина, пять дочерей и три сына вернулись в Киев и совместно владели оставшимся имуществом, а дом на Андреевском спуске перешел к старшему сыну Антону, выпускнику Кадетского корпуса, проигравшемуся в карты и окончившему свои дни в доме умалишенных. Последним же владельцем усадьбы был младший сын писателя – киевский адвокат Люциан Грабовский.

Дмитрий Шлёнский
Директор Музея Одной Улицы

Много веков эта тихая улица отдыхает между древними холмами. Когда-то она была, «трудягой» и соединяла ремесленный Подол и его торговый порт с княжеской Горой, И ныне она объединяет, казалось бы, несоединимое — гористую и равнинную части Киева. Чувствуя эту монолитную связь живописного и прагматичного, киевлян и их гостей неудержимо влечёт туда, откуда открывается волшебный вид, — на склоны Старокиевской горы, к храму Первозванного Андрея. Именно здесь находится «самая киевская» достопримечательность — Андреевский спуск.

Авторы решили посодействовать читателю проникнуться духом исчезающего, уходящего Города, символом которого стал донедавна ещё живой, жилой и весёлый, а ныне уже сменивший свой облик Андреевский спуск, который на исходе второго тысячелетия трансформировался из места обитания киевлян в место их развлечения либо работы. Сквозь призму кривенькой, раскинувшейся между летописными холмами улочки можно и должно познать духовность Киева и его ментальность.

Основой этой книги стало уже «классическое» исследование Андреевского спуска, написанное директором Музея Одной Улицы Дмитрием Шлёнским совместно с коллегами, расказывающее о жителях Спуска, его обычаях, легендах и судьбах, и воссоздающее геокультурную ауру этой улицы.

Данное издание дополнено архивными исследованиями, а также в него включены очерки Виктора Некрасова «Дом Турбиных» и издателя Валерия Грузина об Андреевском спуске 1950-60-х годов.

Книга издана на русском языке тиражом три тысячи экземпляров.

Відвідувачі виставки зможуть побачити посмертні маски видатних діячів протилежних політичних таборів – С.Петлюри, В.Липинського, Є.Коновальця, С.Бандери та М.Подвойського, Д.Коротченка, О.Корнійчука; літературних класиків – М.Гоголя, Т.Шевченка, М.Старицького, І.Франка та О.Довженка, О.Вишні, А.Малишка, Б.Тена, Б.Антоненка-Давидовича; киян зі світовим ім’ям – М.Волошина, К.Малевича, М.Булгакова, Р.Глієра, К.Паустовського; композиторів – М.Лисенка, О.Кошиця, Б.Лятошинського, Л.Ревуцького, С.Людкевича, М.Колессу; художників – І.Труша, А.Петрицького, С.Литвиненка, В.Касіяна, Р.Сельського; вчених – С.Корольова, М.Гришка, О.Білецького; корифеїв українського театру, співаків, балетмейстерів, диригентів та багатьох інших видатних постатей.

Цією виставкою музей прагне об’єднати не лише нашу суперечливу історію, але й різні частини багатонаціональної країни.
Географія пошуку масок була досить широкою – Україна, Росія, Болгарія, Франція, Німеччина, Нідерланди, Чехія, Словаччина, Канада, США.

Ми дуже вдячні Українському музею імені Патріарха Мстислава (США), Музею української культури (Словаччина) та Українському культурно-освітньому центру (Канада) за передані в дар маски.

Изобретателем первого кассового аппарата считается Джеймс Ритти – владелец кафе в Дейтоне, Огайо. Его заведение посещали многие известные люди и отцы города, но особых доходов это не приносило. Ритти решил, что проблема в воровстве официантов и вместе со своим братом Джоном в 1879 году создал первый кассовый аппарат. Позже было разработано множество разных моделей, одна из которых называлась «Неподкупный кассир». Кафе стало приносить неплохой доход, не только из-за «честности» буфетчиков, но и из-за наличия необычного аппарата, на который приходили посмотреть толпы людей.

В 1884 году изобретением заинтересовался Джон Паттерсон, который выкупил патент и основал National Cash Register Company. К 1911 году было продано уже более миллиона кассовых аппаратов «National». Делали их в основном из меди, использовались также дерево, никель, серебро и даже золото. Аппараты украшались вычурными росписями или гравировкой. Дизайн был насколько красив, что авторство некоторых моделей приписывали знаменитым Tiffany Studios.

Четыре скважины предназначены для личных ключей каждого из официантов. Когда официант поворачивает ключ и пробивает сумму, то открывается только один ящик с «его» буквой. Предусмотрены две «контрольки» — для старшего администратора и старшего по смене, чтобы они могли посмотреть текущие суммы. Задняя крышка механизма — с «секретом»: при повороте ключа внутренний счетчик фиксирует, сколько раз его открывали.

В Российской империи единственным представителем по продаже американских кассовых контрольных аппаратов «Националь» с 1897 был Теофил Иванович Гаген (1831-1912). В 1890 он принял представительство по продаже в России американских пишущих машин Таммонд”, а спустя 3 года – пишущих машин “Ремингтон”. Но к 1895 было продано всего около 500 аппаратов. Вскоре именно торговля кассовыми аппаратами, как наиболее прибыльная, стала основной деятельностью фирмы. Высокий спрос позволил открыть отделения в Санкт-Петербурге (1899), Киеве и Одессе (1902), Варшаве (1907), Риге (1911). Товарищество практически монополизировало торговлю кассовыми аппаратами в России.

Кассовые аппараты «Националь», реализованные товариществом “Т. И. Гаген”, еще в начале века, имели широкое распространение в советской торговле до конца 1950-х годов. Правда, защитить от воровства социалистического они не могли. Нередки были картины, когда ревизоры «не обнаружили в магазине ни муки, ни перца, ни мыла хозяйственного, ни корыт крестьян-ских. Только посреди магазина на полу стояли вытянувшиеся к потолку гигантские охотничьи сапоги, сорок девятый номер, и мутно мерцала в стеклянной будке автоматическая касса «Националь», никелированный дамский бюст, который был усеян разноцветными кнопками».

Один из таких аппаратов, переживший две мировые войны, хранится в Музее Одной Улицы. Аппарат серии 448х под номером 808660 был выпущен в начале 1910 года. Проработав более полувека, наш National где-то потерял боковую панель, прикрывавшую чековый механизм. Недавно нам удалось связаться с американским коллекционером Бобом Депенброком, у которого нашлась недостающая деталь. Теперь в Музее можно увидеть этот старый и очень красивый механизм в его изначальном виде.

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

В 1925 году, после закрытия журнала «Россия», публикация первоначальной редакции «Белой гвардии» осталась незавершенной. Через два года роман был впервые напечатан за пределами СССР, в Риге, с добавлением сочиненного кем-то окончания, взятого из пьесы «Дни Турбиных», поставленной тогда уже на сцене МХАТа.

В том же 1927 году роман вышел в парижском издательстве «Concorde» под названием «Дни Турбиных (Белая гвардия)». Михаил Булгаков в письме к руководству страны писал: «Мои произведения были украдены и увезены за границу. Одно из издательств дописало мой роман «Белая гвардия», выпустив в свет под моей фамилией книгу с безграмотным концом».

Вслед за Парижем роман был издан в Берлине и в 1930 году в Риме. Последнее издание, видимо, все же было как-то согласовано с писателем, однако окончание романа осталось прежним. Переводчик на итальянский язык, эссеист и критик Этторе Ло Гатто (1890-1982) писал М. Булгакову: «На память о нашей московской встрече с выражением самого глубокого сожаления, что только первые две части книги подтверждают наше мнение и нашу взаимную симпатию».

Михаил Булгаков родился 15 мая 1891 года в Киеве, на тихой Воздвиженской улице. Отец будущего писателя Афанасий Иванович (1859-1907) долго и плодотворно работал в Киевской Духовной Академии на кафедре истории западных вероисповеданий. Его труды пользовались известностью в церковных кругах.

Мать, Варвара Михайловна (1869-1922), была общительной, интеллектуальной и независимой женщиной. После неожиданной смерти мужа она одна подняла и воспитала своих детей, сестер Михаила – Веру, Надежду, Варю, Лелю и братьев – Николку и Ваню.
Первенец был крещен в Воздвиженской церкви и наречен в честь покровителя города – архангела Михаила…

22 августа 1901 года Михаил Булгаков будет зачислен в 1 класс именитой Александровской гимназии, здание которой находилось на Бибиковском бульваре.

«О восемь лет учения! Сколько в них было нелепого и грустного и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного. Серый день, серый день, серый день, ут консекутивум, Кай Юлий Цезарь, кол по космографии и вечная ненависть к астрономии со дня этого кола. Но зато и весна, весна и грохот в залах, гимназистки в зеленых передниках на бульваре, каштаны и май, и главное, вечный маяк впереди – университет, значит, жизнь свободная, – понимаете ли вы, что значит университет?..»

Последние годы учебы в гимназии и годы университетские (Михаил поступает в 1909 году на медицинский факультет Университета Святого Владимира) проходят в доме № 13 по Андреевскому спуску, который стал не только семейным очагом, но и местом обитания любимых героев.

«Над двухэтажным домом № 13, постройки изумительной (на улицу квартира Турбиных была во втором этаже, а в маленький, покатый, уютный дворик – в первом), в саду, что лепился под крутейшей горой, все ветки на деревьях стали лапчаты и обвисли. Гору замело, засыпало сарайчики во дворе – и стала гигантская сахарная голова. Дом накрыло шапкой белого генерала…»

Здесь часто бывали сослуживцы Афанасия Ивановича. Крестным отцом Михаила Булгакова был Николай Иванович Петров – литературовед и историк, бессменный директор Музея церковных и археологических древностей при Духовной Академии. Некоторые преподаватели были не только друзьями семьи, но и ближайшими соседями.

Общение с этими людьми не могло не оказать влияния на становление Булгакова как личности. И те духовность и интеллект, которые культивировались в Киевской Духовной Академии стараниями коллег Афанасия Ивановича, много позже будут отражены в творчестве Булгакова – писателя.

Этот дом становится для будущего писателя «Ноевым ковчегом». Сюда, несмотря на невзгоды и превратности судьбы, он будет стремиться всегда. Летом 1908 года в жизни Михаила Булгакова завязывается романтическая история, которая оканчивается женитьбой в 1913 году на Татьяне Лаппа, дочери управляющего Казенной палатой в Саратове. В то время Киев был крупным театральным центром, и молодые супруги часто бывали на театральных премьерах. Т. Лаппа вспоминала: «Михаил любил увертюру к «Руслану и Людмиле», любил «Аиду». Больше всего любил «Фауста»…»

Сразу же после свадьбы молодые поселились на Андреевском спуске, №38, и в «дом Турбиных» вернутся, пережив уже немало, только в 1918 году. На дверях дома №13 появится табличка: «Врач-венеролог». Михаил Булгаков, так же, как и его любимый герой Алексей Турбин занимается частной медицинской практикой. А позже, в очерке «Киев-Город» он напишет: «по счету киевлян, у них было 18 переворотов… Я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил».

Итак, за это небольшое время, как в калейдоскопе, меняется огромное количество лиц и имен, появляются и исчезают театры, кафе, газеты и журналы.

Все эти перемены проходят перед глазами молодого врача, и он настойчиво пытается разобраться в происходящем. Чуть позже, в романе «Белая гвардия», как в зеркальном отражении покажет он жизнь тех бурных лет.

Михаил Булгаков будет появляться в Киеве лишь наездами. Он не отречется от родного города, и каждый раз будет обращаться к своей памяти, вспоминая и весенние разливы Днепра, и солнечные пятна на дорожках Владимирской горки, и потрясающую панораму города, открывающуюся с площадки Андреевской церкви, так похожую в начале века на Иерусалимские дали: «Моя земля! Грусть, сладость, тревога…»

Дмитрий Шлёнский
директор Музея Одной Улицы

Тогда корнет бежать решился
Из-под венца, какой скандал,
На остановку дилижансов
Он в чёрном фраке прибежал
Б. Окуджава

До эпохи поездов наиболее популярным средством передвижения из города в город были дилижансы. Но путешествовать таким образом было не так уж и легко. В отличие от старых карет или тарантасов, где можно было лежать, в дилижансах приходилось только сидеть, притом в тесноте. Поэтому дилижанс насмешливо перекрестили в «нележанс». Зимой же для тех пассажиров, которые ехали на крыше, дорога вообще превращалась в сущее мучение.

«Дилижанс представлял собой громоздкую карету. В нее запрягали четверку лошадей. Пассажиры тесно сидели внутри колымаги и на ее крыше – империале. Кроме того, в дилижансе было устроено два сидячих места снаружи, на запятках. Там были приделаны маленькие железные сиденья, но без подпорки для ног. Тут же были привинчены железные ручки, чтобы пассажиры могли держаться за них и не вылететь от толчков на дорогу, – писал Константин Паустовский. – Еще в детстве, в Киеве, я видел такие дилижансы. Они были выкрашены в желтый цвет, и на дверцах у них сияла медная накладная эмблема почтового ведомства – два скрещенных почтовых рожка и две пересекающиеся молнии. Еще с тех лет я запомнил несчастные фигуры запяточных пассажиров, трясущихся на жестких сиденьях. Одной рукой они судорожно держались за железную ручку, а другой придерживали пыльный котелок или картуз. В глазах у них было тупое отчаяние. От невыносимой тряски по булыжной мостовой в одежде у этих пассажиров все расстегивалось и развязывалось. Ни разу я не видел их без того, чтобы у них не болтались из-под брюк тесемки от кальсон и пиджаки бы не налезали горбом на голову».

Одной из больших частных компаний владел житомирский еврей Перец-Хаим Фельденкрайз. «…шесть лошадей запряженные по паре везли громадный тарантас из Киева до Житомира, имея в дороге остановки для отдыха пассажиров и кормежки их, а также и лошадей. На боку дилижанса была выведена большая надпись владельца предприятия – ФЕЛЬДЕНКРАЙЗ. Сама карета дилижанса была трехэтажной, а всех классов было четыре. И все они были покрашены в разные цвета масляной краской, чтобы пассажиры не смешивали кают» – вспоминал Александр Яворский.

Перед дорогой нужно было у городничего или уездного казначея получить подорожную грамоту, запастись прогонными, чтобы рассчитываться со станционным смотрителем за быстрых лошадей. Но, лучше всего была казенная подорожная, выданная от имени самого императора! Тогда можно смело рассчитывать на самую лучшую и быструю «птицу-тройку». Нет подорожной? И коней тогда вам не видать. Таковы правила.

Подорожные, где указывались места отправления и назначения, выписывались всем, передвигающимся по дорогам Российской империи. Высокопоставленным чиновникам и специальным курьерам экипажи выделялись вне очереди. Для этого они предьявляли специальную подорожную или открытый лист, подписанный, например, главой царской канцелярии, министром или киевским генерал-губернатором. В зависимости от чина и должности заказавшего, количество лошадей составляло: до трех – для неслужащих и чиновников низшего ранга, до двадцати – для особ I класса табели о рангах. Даже для собственных экипажей количество лошадей строго регламентировалось. Шестеркой в дореформенное время разрешалось ездить только дворянам, купцам же – не более чем на одной паре лошадей. В сутки проезжали 100-150 верст.

С 1835 года дилижансы ходили из Киева в Москву, Петербург, Житомир. С 1879 года открылись и городские рейсы. Первая линия через Александровский спуск соединяла Контрактовый дом с Бессарабской площадью. При станции на Почтовой площади были отель, телеграфный флигель, каретные ряды, и конюшни. Действовала станция до 1919 года, в ее путевых книгах оставили свои подписи Гоголь, Пушкин и множество других известных людей. И каждый день на этой площади можно было увидеть «дилижанс гоголевских времен, так резко диссонировавший ну, скажем, с автомобилем скорой помощи, который совершенно бесшумно, видимо, на аккумуляторах проносился по Владимирской улице под свой певучий сигнал. – писал Александр Яворский.»

научный сотрудник

Анатолий Кияшко

“Невозможно остановить время:
этого не допустит часовая промышленность.”
Станислав Ежи Лец

Первые каретные часы, в современном понимании этого слова, создал в 1796 году знаменитый французский часовой мастер Авраам Луи Бреге, которого еще при жизни величали «Королем часовщиков и Часовщиком королей». В 1798 году один из экземпляров «Breguet» был продан генералу Наполеону Бонапарту незадолго до его отъезда на Египетскую кампанию. Во Франции их называли еще «офицерскими часами». Говорили, что такое название прижилось после того, как Наполеон чуть ли не проиграл одно из сражений в Египте, из-за опоздания на поле боя. После этого будущий император французов приказал всему командному составу в обязательном порядке обзавестись часами.

Представительство этой фирмы было и в Российской империи. Император Александр I предоставил господину Моро-Бреге право именоваться «Часовым мастером его Императорского Величества и Императорского Флота», а для себя приобрел маленькие каретные часы.

В 1830 году другой известный парижский часовщик Поль Гарнье представил публике свой, более простой проект часов, сделав возможным удешевить их изготовление. Он был назван «создателем индустрии парижских каретных часов». Благодаря массовому производству такие часы быстро вошли в моду по всему миру и стали неотьемлимым элементом дорожного багажа путешественников.

Раритетные каретные часы первой половины ХІХ века «Paul Garnier» – с 8-дневным запасом хода, четвертной репетицией, будильником и тройным календарем – хранятся в Музее Одной Улицы. Они показывают не только часы и минуты, но и день недели, месяц и календарное число. Для включения «принудительного боя» (репетиции) в этих часах используется кнопка, которая находится на корпусе сверху. Нажав на нее, владелец часов мог даже ночью получить информацию о текущем времени – одним тоном они отзванивали час, другим – четверти.

Сверху прочного футляра находится ручка, за которую часы можно было нести или подвешивать в поезде или дилижансе. Иногда часы оснащались сложными циферблатами с указанием временных и астрономических величин, а также дополнительными устройствами – компасом, барометром или термометром.

Каретные часы окончательно вышли из употребления в 1930-х годах, в связи с распространением более простых наручных часов. Тем не менее до сих пор они все еще производятся. Благодаря своему артистичному виду и ностальгическому стилю каретные часы превратились из необходимого аксессуара для путешествия в предмет роскоши.