Но путь к «светлому будущему» был долгим и непростым. С заходом солнца улицы Киева в начале ХIХ века погружались во тьму. Уличного освещения просто не было. Еще в 1781 году, к приезду цесаревича Павла Петровича, магистрат обязал каждого владельца усадьбы на Подоле установить у ворот по два фонарных столба. Столбы вкопали, но фонарей на них так и не появилось, что стало предметом насмешек для гостей города…

Только в 1872 году известный инженер и предприниматель Аманд Струве построил два газовых завода и запустил газовое освещение на Крещатике.

К фонарям подводили специальный светильный газ, который нужно было вечером зажигать, а наутро гасить. Этим занимались фонарщики, ходившие с лесенками от фонаря к фонарю. Штыри чуть ниже светильника для того и предназначались, чтобы приставлять к ним лестницу. Одной из неприятных особенностей рожков Струве было их свойство ни с того ни с сего выбрасывать огромные языки пламени. На глазах испуганных горожан уличные фонари иногда превращались в гигантские факелы, полыхавшие целые ночи.

Тогда же появились и элегантные кованые фонари на лестнице у Александровского костела, один из которых сейчас украшает фойе Музея Одной Улицы.
В 1890 года компания «Савицкий и Страус» заключила с городской думой договор об электрическом освещении улиц города, в том же году ток дала первая электростанция. К началу 1915 городское уличное освещение состояло уже из 675 обыкновенных дуговых, 50 пламенных дуговых фонарей и 124 калильных ламп в 100 и 200 свечей.

Кроме того, с 1898 года появились и домовые фонари. Историю их появления описал известный киевовед Михаил Кальницкий.

«Началось все с инициативы нового полицмейстера Киева Вячеслава Цихоцкого. Он заявил, что «нумерация домов по улицам Киева настолько перепутана, что во многих случаях нельзя ориентироваться и отыскать нужный номер». Желая войти с ходатайством о введении новой нумерации домов, полицмейстер поручил приставам доставить ему в 7-дневный срок списки домовых номеров существующей нумерации и предполагаемой.

Надо было составлять новые списки домов, таблички с названиями улиц, перерегистрировать жителей в адресном столе. Внезапно к этим мероприятиям подключился генерал-губернатор Михаил Драгомиров. 27 июля 1898 года он неожиданно издал приказ: все без исключения домовладельцы до 15 августа «обязаны над воротами каждого дома и усадьбы иметь фонарь с номером дома и названием улицы. Фонари должны быть по всему городу однообразные, по утвержденному губернатором образцу. Фонари заготовляются и освещаются на счет домовладельцев и должны гореть каждую ночь от наступления темноты до рассвета». Невыполнение грозило солидным штрафом или арестом до полутора месяцев.

Новые траты не особо обрадовали киевлян. Правда Драгомиров согласился отложить выполнение своего приказа для центральных улиц до 15 октября, для остальных – до 1 января будущего года. Но все же тотальная перенумерация состоялась, и на киевских улицах появились «фонари домовые с огненной нумерацией». Наверное, больше всего этому радовался предприниматель Иосиф Лев, владелец фабрики металлоизделий. Он сразу же после указа Драгомирова поместил рекламное объявление, где сообщал, что его фирма принимает заказы на фонари по утвержденному образцу в любых количествах».

Вот так, общими стараниями киевских властей и жителей города, Киев шагнул в «суетное электрическое будущее».

Андреевский спуск для киевлян не просто улица, а предмет гордости и почитания. История этой улицы насчитывает не одну сотню лет, однако славой своей Спуск обязан не древности, а особому киевскому колориту и удивительной гармонии природы и архитектуры, царивших здесь.

Своей новой выставкой Музей Одной Улицы стремится показать, как развивался, застраивался и реконструировался Андреевский спуск на протяжении последних 150 лет.

На его долю выпало несколько реконструкций, которые полностью изменили облик улицы и ее функциональное назначение. Из живого организма Спуск превратился в улицу-призрак, постепенно теряющую свой шарм и привлекательность.

Данная выставка – это желание Музея оставить в памяти посетителей первоначальные киевские виды, несохранившиеся дома и усадьбы, а также то незабываемое очарование, которым всегда славился Андреевский спуск.

Выставка продлится до конца мая 2012 года.

«Брутовский рубль» среди карточных игроков ценился благодаря следующей истории. Cам Брут был азартным игроком, и в 1914 году, еще до начала Первой мировой войны, повесился, как говорили, от того, что проиграл в карты солидную сумму казенных денег. По другой версии он покончил с жизнью в припадке умопомешательства. Третья легенда говорит, что причиной самоубийства стало расхождение в годовом отчете на одну копейку. В предсмертной записке Брут вроде бы написал: «там, где может пропасть копейка, там может пропасть и миллион».

Как бы то ни было, по распространенному поверию, веревка или личная вещь повешенного приносит удачу. После смерти Брута среди игроков возникла легенда о том, что и рубль с его подписью является «счастливым». Ходил слух, что один картежник, проигравшись, поставил на кон последний «брутовский» рубль, после чего не только вернул проигрыш, но и выиграл солидную сумму денег!

За «брутовскими рублями» велась настоящая охота. Предприимчивые менялы подняли стоимость одного «счастливого» рубля до невероятной цены в 20-25 рублей. Ажиотаж достиг такого размаха, что в феврале 1915 года «Петроградский листок» опубликовал заметку российского министерства финансов «К сведению лиц, скупающих „брутовские рубли“». Министерство заверяло, что «вопреки уверениям спекулянтов, Государственный банк по-прежнему выпускает такие, имеющиеся у него в наличности, рубли и не берет за них ни одной лишней копейки». Но несмотря на это, желающих заполучить счастливый билет меньше не становилось.

Из Петрограда поветрие перекинулось и на другие центры азартной жизни, в том числе и на Киев. Газеты писали: «В Киеве и Киевской губернии в последнее время все больше и больше массы населения заинтересовываются приобретением так называемого “брутовского” рубля. Рубль этот, как известно, представляет собой самую обыкновенную кредитную бумажку, но тем не менее, как утверждают наивные люди, он обладает чудодейственным свойством избавлять от смерти…На обладателя “брутовского” рубля смотрят с завистью, как на обладателя целого состояния, и за обыкновенную рублевую бумажку иногда платят десять рублей. Этим, конечно, воспользовались ловкие люди. И в Киеве и по губернии сейчас оперирует целая шайка мошенников, которые фабрикуют фальшивые рубли и сбывают их суеверным, желающим застраховать себя от смерти».(«Казанский телеграф», 1915 г)

Из талисмана для картежников брутовский рубль превратился в амулет на счастье. Его старались беречь и хранили очень аккуратно. Поэтому те рубли с подписью несчастного кассира, которые дошли до наших дней, обычно находятся в прекрасном состоянии. Один из них ныне приносит удачу и Музею Одной Улицы.

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

В 1834 году Михал Грабовский напечатал статью о народной поэзии, имевшую огромный успех. Наибольшей славы он достиг, выпустив в свет в 1837-1838 годах двухтомник «Literatura i krytyka», посвященный поэзии XIX века, украинским песням и новой французской литературе.

Николай Зеров в работе «Українське письменство ХІХ ст.» писал: «Був М.Грабовський автором історичних романів в дусі Вальтера Скотта: «Коліївщина і степи» (1838), «Станиця Гуляйпільська» (1840-1841), «Тайкури» (1845), «Пан староста Канівський» (1856), «Степова буря» (1862), які мали в свій час успіх. В історії українського літературного життя Грабовський посідає певне місце як приятель і порадник молодого Куліша…»

Их объединила идея создания энциклопедии под названием «Живописная Украина», в которой принял участие и Тарас Шевченко. В 1850 году М.Грабовский в Киеве издает первый и единственный том, посвященный археологии под названием – «Ukraina dawna i terazniejsza».

Все более сближаясь в Киеве с украинскими деятелями он проникается славянофильскими идеями о великом всеславянском значении Киева, которыми было проникнуто и Кирилло-Мефодиевское братство, и стремится стать апостолом славянского единения. М.Грабовский предлагает издавать в Киеве панславистскую газету «Slowianin» и представляет программу будущего издания киевскому генерал-губернатору. Но это вызвало негодование в польском обществе, и он был поддан остракизму.

Влюбленный в Киев, в 1857 году Михал Грабовский обосновался на Андреевском спуске, выстроив себе дом в два с половиной этажа. В том же году он дополнительно приобретает часть пустопорожней земли, по неудобности к застройке неспособной, для разведения сада.

Также он планировал устроить фабрику по изготовлению кирпича, черепицы и глиняных изделий рядом со своей усадьбой, однако, в этом ему было отказано.

Напротив усадьбы №34 был участок, в свое время полученный также Михалом Грабовским, на котором владелец планировал построить необычный трехэтажный кирпичный дом в романском стиле с крепостной стеной. Однако, он не рассчитал своих финансовых возможностей и предложил известному московскому купцу-миллионеру Василию Кокореву перекупить участок. «Действительно, по живописности это одно из лучших мест не только Киева, но и мира. Мои скудные средства мешают мне самому это сделать, и я потому готов отдать (участок) в лучшие руки. Кто знает, ежели бы нам удалось заманить Кокорева, не открыли бы мы новой будущности Южной Руси и Киеву?..» (Из письма к М. Максимовичу, 11 июня 1859 года).

Гостями Грабовского бывали в разное время А.К.Толстой и Лев Жемчужников («отцы» знаменитого Козьмы Пруткова) и многие художники – хозяин славился не только своей литературной деятельностью, но и как собиратель произведений искусства.

Страстно любил М.Грабовский игру в карты, и когда проигрывал, был несносным, выигрывая же, бывал в прекрасном настроении, однако это ему редко удавалось, так как играл он плохо и с азартом.

В 1862 году М. Грабовский получил место директора «Комиссии народного образования и вероисповеданий Царства Польского». Однако крушение принципов и славянофильских идей после подавления Варшавского восстания привело к его преждевременной смерти.

Его семья – вдова Паулина, пять дочерей и три сына вернулись в Киев и совместно владели оставшимся имуществом, а дом на Андреевском спуске перешел к старшему сыну Антону, выпускнику Кадетского корпуса, проигравшемуся в карты и окончившему свои дни в доме умалишенных. Последним же владельцем усадьбы был младший сын писателя – киевский адвокат Люциан Грабовский.

Дмитрий Шлёнский
Директор Музея Одной Улицы

Замовлені містом 4 двигуни стали найбільшою і найскладнішою угодою MAN на той час. Київські акули бізнесу змогли добитися серйозних поступок. Фірма мала обслуговувати двигуни, ремонтувати і заміняти деталі протягом 5 років за свій кошт. До того ж, за роботою двигунів 16 годин на день мав наглядати професійний інженер. Цей нелегкий обов’язок взяв на себе Антон Аехтер, який за умовами контракту мав усього лише один вихідний на два тижні. 12 травня 1904 року станція пустила струм. Економія палива порівняно з паровими двигунами становила приблизно 200 000 марок на рік. Деякі з цих двигунів працювали аж до 1955 року, коли їх було демонтовано.

Київ на деякий час перетворився на центр паломництва для підприємців з усієї Європи, які хотіли на власні очі переконатися у вигідності нового типу двигунів. Таким чином «в Києві було зроблено перший крок в тріумфальному марші двигунів Дизеля по планеті», як донині стверджує офіційний сайт корпорації MAN.

Місто взагалі активно впроваджувало всі нові досягнення прогресу – телефон, електричне освітлення будинків і вулиць, автомобілі – все це поширювалося надзвичайно швидко. Київський міський електричний трамвай став першим у Російській імперії та другим в Європі. Лінію, що сполучала Царську (Європейську) та Поштову площі, було відкрито 1 червня 1892 року. Газети писали про нечуваний ажіотаж. Люди каталися цим коротким маршрутом по декілька разів, цікавлячись таким нововведенням. Трамвайне сполучення і надалі активно розвивалося, ним можна було доїхати до Пущі-Водиці, Святошина і навіть до Броварів.

Міська Дума також планувала спорудити електричний підйом і на всьому Андріївському узвозі, з’єднавши Верхнє Місто з Пуще-Водицею. Однак цей грандіозний проект залишився на папері через вузькість проїжджої частини, хоча ще 1895 року товариство «Савицкий и Страус» збудувало на Андріївському узвозі №19 електростанцію.

І все ж трамвай по частині Андріївського узвозу таки ходив. Маршрут №15 пролягав по низу вулиці, до Боричевого Току. Далі лінія поєднувала Узвіз із фунікулером, який тоді закінчувався якраз на Боричевому. Сам «Михайловский механический подьем» теж вважався частиною цього маршруту. Тому придбавши квиток у трамваї, пасажири могли пересісти у фунікулер, не сплачуючи за пересадку.

Цей маршрут було демонтовано після аварії фунікулеру ще у 1928 році, проте його сліди ще помітні на Андріївському узвозі. На деяких будинках залишилися гаки кріплення контактної сітки трамвая, і, вірогідно, на сьогодні вони найстаріші в Києві.
Декілька таких гаків знаходяться поблизу входу до Музею Однієї Вулиці. Маленький і непомітний, він нагадує про часи, коли «днем с приятным ровным гудением бегали трамваи с желтыми соломенными пухлыми сиденьями, по образцу заграничных. Со ската на скат, покрикивая, ехали извозчики, и темные воротники – мех серебристый и черный – делали женские лица загадочными и красивыми».

Анатолій Кияшко
Науковий співробітник

Михаил Булгаков родился 15 мая 1891 года в Киеве, на тихой Воздвиженской улице. Отец будущего писателя Афанасий Иванович (1859-1907) долго и плодотворно работал в Киевской Духовной Академии на кафедре истории западных вероисповеданий. Его труды пользовались известностью в церковных кругах.

Мать, Варвара Михайловна (1869-1922), была общительной, интеллектуальной и независимой женщиной. После неожиданной смерти мужа она одна подняла и воспитала своих детей, сестер Михаила – Веру, Надежду, Варю, Лелю и братьев – Николку и Ваню.
Первенец был крещен в Воздвиженской церкви и наречен в честь покровителя города – архангела Михаила…

22 августа 1901 года Михаил Булгаков будет зачислен в 1 класс именитой Александровской гимназии, здание которой находилось на Бибиковском бульваре.

«О восемь лет учения! Сколько в них было нелепого и грустного и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного. Серый день, серый день, серый день, ут консекутивум, Кай Юлий Цезарь, кол по космографии и вечная ненависть к астрономии со дня этого кола. Но зато и весна, весна и грохот в залах, гимназистки в зеленых передниках на бульваре, каштаны и май, и главное, вечный маяк впереди – университет, значит, жизнь свободная, – понимаете ли вы, что значит университет?..»

Последние годы учебы в гимназии и годы университетские (Михаил поступает в 1909 году на медицинский факультет Университета Святого Владимира) проходят в доме № 13 по Андреевскому спуску, который стал не только семейным очагом, но и местом обитания любимых героев.

«Над двухэтажным домом № 13, постройки изумительной (на улицу квартира Турбиных была во втором этаже, а в маленький, покатый, уютный дворик – в первом), в саду, что лепился под крутейшей горой, все ветки на деревьях стали лапчаты и обвисли. Гору замело, засыпало сарайчики во дворе – и стала гигантская сахарная голова. Дом накрыло шапкой белого генерала…»

Здесь часто бывали сослуживцы Афанасия Ивановича. Крестным отцом Михаила Булгакова был Николай Иванович Петров – литературовед и историк, бессменный директор Музея церковных и археологических древностей при Духовной Академии. Некоторые преподаватели были не только друзьями семьи, но и ближайшими соседями.

Общение с этими людьми не могло не оказать влияния на становление Булгакова как личности. И те духовность и интеллект, которые культивировались в Киевской Духовной Академии стараниями коллег Афанасия Ивановича, много позже будут отражены в творчестве Булгакова – писателя.

Этот дом становится для будущего писателя «Ноевым ковчегом». Сюда, несмотря на невзгоды и превратности судьбы, он будет стремиться всегда. Летом 1908 года в жизни Михаила Булгакова завязывается романтическая история, которая оканчивается женитьбой в 1913 году на Татьяне Лаппа, дочери управляющего Казенной палатой в Саратове. В то время Киев был крупным театральным центром, и молодые супруги часто бывали на театральных премьерах. Т. Лаппа вспоминала: «Михаил любил увертюру к «Руслану и Людмиле», любил «Аиду». Больше всего любил «Фауста»…»

Сразу же после свадьбы молодые поселились на Андреевском спуске, №38, и в «дом Турбиных» вернутся, пережив уже немало, только в 1918 году. На дверях дома №13 появится табличка: «Врач-венеролог». Михаил Булгаков, так же, как и его любимый герой Алексей Турбин занимается частной медицинской практикой. А позже, в очерке «Киев-Город» он напишет: «по счету киевлян, у них было 18 переворотов… Я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил».

Итак, за это небольшое время, как в калейдоскопе, меняется огромное количество лиц и имен, появляются и исчезают театры, кафе, газеты и журналы.

Все эти перемены проходят перед глазами молодого врача, и он настойчиво пытается разобраться в происходящем. Чуть позже, в романе «Белая гвардия», как в зеркальном отражении покажет он жизнь тех бурных лет.

Михаил Булгаков будет появляться в Киеве лишь наездами. Он не отречется от родного города, и каждый раз будет обращаться к своей памяти, вспоминая и весенние разливы Днепра, и солнечные пятна на дорожках Владимирской горки, и потрясающую панораму города, открывающуюся с площадки Андреевской церкви, так похожую в начале века на Иерусалимские дали: «Моя земля! Грусть, сладость, тревога…»

Дмитрий Шлёнский
директор Музея Одной Улицы

Игры в карты издавна интересовали людей. Закон же о карточных играх разделял их на запрещенные «азартные» и вполне легальные «коммерческие».

Список запрещенных игр утверждал лично министр внутренних дел и к таким относились очко, банк (он же штосс, в который играли герои знаменитой «Пиковой дамы»), баккара, макао. Выиграш здесь зависел от расклада карт и везения.

Коммерческие игры — преферанс, винт, бостон, шестьдесят шесть, три семерки — никаких запретов не имели. Такие игры требовали от играющих применения интеллектуальных способностей и умения просчитать выгодные расклады карт.

Винт очень любил киевский генерал-губернатор Михаил Драгомиров. «С винтом расстаться он не мог и, лежа в постели, даже когда дышал кислородом из резиновой подушки, при нашем приезде требовал «стол и карты», — вспоминал сослуживец губернатора, генерал Сухомлинов.

В высшем свете существовал целый карточный этикет и специальные нормы, определющие поведение игроков. Игра начиналась с легкого поклона головой, на который должен был ответить каждый из присутствующих. Во время игры не позволялось разговаривать с лицами, не участвующими в игре. Уже сданные одним из игроков карты нельзя было перетасовывать, поскольку это расценивалось как оскорбление. Во время игры было недопустимо делать замечания партнеру, а следовало дождаться промежутка, когда сдавались карты. Выигравший обязан был предоставить сопернику возможность отыграться.

Часто этим пользовались киевские шулеры, считавшиеся едва ли не искуснейшими во всей империи. В городе работало множество карточных притонов, которые назывались «ямами». Особенно активно шла игра в дни Контрактов. На эту ярмарку приезжало множество обеспеченных семейств со всей Российской империи.

Гоноровые польские паны, важные потомки украинских старшин, русские столбовые дворяне и даже грузинские князья были лакомой наживкой для целой армии мошенников. Профессиональные игроки скрывались обычно под личиной «никому не известных господ» с толстым бумажником и феноменальным везением.

За время существования карт сложился целый арсенал шулерских приемов. Часто применялось передергивание — подмена нескольких карт или всей колоды своими, заранее помеченными с «рубашки».

Если нельзя было передернуть, то шулер наносил на карты пометки прямо в ходе игры — ногтем или даже при помощи миниатюрной пипетки, спрятанной в перстне. Чтобы выработать чувствительность к малейшим отметинам, некоторые шулеры специально подрезали кожу на пальцах. Широко использовались также очки или зеркала, при помощи которых подсматривали карты противника. Отдельные шулеры работали в команде с музыкантами, которые играли на скрипке, как бы для создания приятной атмосферы, а на самом деле обходили комнату, где шла игра, наблюдая за картами всех игроков, после чего своей игрой и композициями сообщали о картах оппонентов.

Наверное, самой знаменитой жертвой киевских шулеров стал гениальный венгерский композитор и пианист Ференц Лист. В 1847 году он приехал на Контракты с концертами. Днем за свои выступления Лист получал огромные гонорары, но по ночам эти деньги полностью переходили в карман известного игрока, студента Зигмунта Котюжинского.

Власти тоже неплохо зарабатывали на любви населения к картежной игре. Монопольное право на производство карт с 1819 года получила специальная Карточная фабрика Александровской казенной мануфактуры. Там выпускались карты глазетные (для публики и отдельно для ,,Высочайшего двора”), атласные первого и второго сорта, иллюминованные золотом, золотообрезные, отборные, а также карты различных размеров — путевые, пасьянсные, игрушечные. К работе на фабрике привлекались известные художники — Адольф Шарлемань, Иван Билибин, Георгий Нарбут.

И как же не вспомнить напоследок партию в винт, сыгранную на Андреевском (Алексеевском) спуске и описанную Михаилом Булгаковым в романе «Белая гвардия».

«— Я думал, что у Федора Николаевича король, — мертвея, вымолвил Лариосик.

— Как это можно думать… — Мышлаевский старался не кричать, поэтому из горла у него вылетало сипение, которое делало его еще более страшным, — если ты его своими руками купил и мне прислал? Считанная же игра! Надо все-таки вертеть головой, это же не стихи! Вы извините, батюшка, может, в Житомире так и играют, но это черт знает что такое!.. Вы не сердитесь… но Пушкин или Ломоносов хоть стихи и писали, а такую штуку никогда бы не устроили».

Анатолій Кіяшко,
науковий співробітник Музею Однієї Вулиці

У Києві, на Контрактовій площі, стоїть один з найстаріших навчальних закладів Східної Європи – Києво-Могилянська Академія. В Академії отримали освіту чимало великих людей свого часу. Тут вчилися майбутні гетьмани та ієрархи церкви, письменники та вчені, слухали лекції український філософ Григорій Сковорода та російський вчений Михайло Ломоносов.

Проте київські бурсаки-студенти досить часто відкладали книжки і займалися речами просто кримінальними. Бійки та крадіжки були звичним заняттям для майбутньої еліти Гетьманщини, а то й усієї Російської імперії.

За словами Миколи Гоголя, «голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака». Навіть сам каштелян київський воєвода Адам Кисіль, хоча й протегував Академії, наказував дотримуватися суворих порядків.

Коли ж бурсакам треба було знайти якісь харчі, організовувались нічні набіги на городи київських міщан. Бурсацький «сенат» відправляв спудеїв молодших курсів – граматиків та риторів – спустошувати чужі городи, і тоді з’являлася гарбузова каша. «Сенатори» так об’їдалися нею, що «на другой день авдиторы слышали от них вместо одного два урока: один происходил из уст, другой ворчал в сенаторском желудке».

Особливо гарно бурсакам жилося після свят, коли в кімнатах, як описував Микола Помяловський у своїх «Очерках бурсы», відкривався «обжорний ряд». Бурсаки приносили з дому величезні білі паляниці, масло, мочені яблука, гриби в сметані. «От этих припасов отделялись особого рода запахи и наполняли собою воздух; с этими запахами мешались нецензурные миазмы; от стен, промерзавших зимою в сильные морозы насквозь, несла сырость, сальные свечи в шандалах делали атмосферу горькою и едкою, и ко всему этому надо прибавить, что в углу у дверей стоял огромный ушат, наполненный до половины какою-то жидкостью и заменявший место нечистот».

Щоправда, раз на два тижні бурсаків водили до лазні. Найбіднішим там ще й видавалась нова білизна. Бурсаки, які йшли до бані, являли собою надзвичайно цікаву процесію. «В баню пускали по утрам раным-раненько. Срам было днем выпустить в город эту массу бурсаков, точно сволочь Петра Амьенского, грязных, истасканных, в разнородной одежде, никогда не ходивших скромно, но всегда с нахальством, присвистом и реготом, стремящихся рассыпать скандалы на всю окрестность». Шлях процесії супроводжувався вирваними тумбами, побитими вікнами та страшенним галасом. Скавуліли собаки, в яких бурсаки кидали каміння, дзвеніли віконні шибки перших поверхів будинків, у які стукотіли, щоб пораніше розбудити міщан.

«Старушка плетется куда-то и, повстречавшись с бурсой, крестится, спешит на другую сторону улицы и шепчет:
- Господи! да это никак бурса тронулась!».

Бурсаки аж ніяк не нагадували сучасних студентів. Старший син Тараса Бульби Остап, «начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый».

Микола Помяловський лаконічно описує сутичку бурсаків, які вночі п’яними поверталися з шинку і горлали пісні «на п’ять вулиць», та козаків, яким ці пісні не дуже сподобались. «Наша братия давай ругаться. Драка. Бурсаки отдули казаков на обе корки и утекли в училище».

Наостанок слід сказати, що поведінка київських бурсаків цілком відповідала, так би мовити, «європейським стандартам». В Парижі часто конфлікти між студентами та міщанами переростали в грандіозні бійки. Німецькі студенти у XVIII столітті покидали університети, покриті, на згадку про студентські дуелі, численними шрамами. Середньовічних студентів взагалі описуюь як натовп «канцелярских развратников, распутников, обманщиков, шутов, певцов и шарлатанов».

Роки навчання не проходили для бурсаків безплідно. Не всі з них ставали відомими отцями церкви чи можновладцями, проте всі вони зберігали частку того гультяйського, розбишацького та безладного, а тому і вільного духу Університету.

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

Спрос родил массу самых разнообразных предложений. “Можно было заказать похороны любого разряда. Предусматривались всевозможные роскошества похоронной индустрии: угодно вам пригласить архиерея – будет архиерей. Желательно, чтобы за гробом шли генералы, сенаторы или графы, – будут и таковые. Можно было также заказать ораторов для произнесения речи перед отверстой могилой, солирующих во время отпевания артистов императорских театров, заметку в газету или даже целый некролог с портретом, маску с покойника”, – вспоминал петербургский художник М. Григорьев…

Особенно шумно и многолюдно было на старинном киевском Щекавицком кладбище на поминальный день, который приходился на первое Воскресенье после Пасхи. На могилах расстилали скатерти, ставили блюда с едой и бутылки с водкой. Родственники произносили поминальные речи, пили, пели сначала канты, а потом обычные песни.
В Киеве на 1913 год клиентов обслуживало как минимум шесть похоронных бюро, большинство которых находились на улицах Большой Васильковской, Немецкой и на Подоле. Погребальная контора И. Я. Прядченко предлагала «большой выбор самых роскошных металлических гробов заграничных и своей фабрики, дубовые и проч.». Можно было заказать «полные парадные погребения и процессии от семи рублей и дороже» с колесницами І, ІІ и ІІІ класса. Гробы, кресты и ограды можно было найти на Немецкой улице, 6 у Д. А. Колесниченко. Увековечить память об усопшем помогала «фабрика памятников и мраморных умывальников П. Я. Рицолатти», где можно было заказать памятник по цене «дешевле, чем везде». Большой выбор мраморных, лабрадорных и гранитных памятников предлагала также компания «Вдова де-Векки и сыновья».

Устроить земные дела и позаботиться «о судьбе жены и детей на тот случай, когда неумолимая судьба лишила их друга, руководителя и кормильца», советовали различные страховые компании. Человек платил страховые взносы, а ему взамен обеспечивался «известный капитал, выдаваемый вдове и сиротам в случае смерти мужа и отца».

«Одной из курьезных редкостей чудачества ХІХ века, – вспоминал киевлянин А. В. Паталеев, – был гробовщик Небитов. Все заборы дома по Софийской улице, в которой он имел свою мастерскую, были увешаны черными вывесками громаднейшей величины ”Санкт-Петербургский мастер Небитов. Гробы готовые и по заказу”. Небитов в совершенстве обладал профессиональным нюхом. Если в каком-либо доме был тяжкобольной, то Небитов уже зорко за ним следил и, едва тот протянет ноги, он тут как тут…Отличался Небитов и очень складной речью, приводимые им аргументы всегда были неотразимы.

Во время холерной эпидемии в Киеве, полковник, живший против конторы Небитова, потребовал снять «несообразные» вывески, так как последние своим видом наводят уныние. Небитов наотрез отказался и был привлечен к ответственности у мирового судьи…

– Господин судья, – начинает свою речь Небитов. В свидетельстве на звание мастера сказано, что я могу иметь вывески по роду моей специальности. Будь у меня больше средств, я бы их сделал такими, чтобы они были видны на весь город… Мне случалось видеть вывески действительно несообразные. На Крещатике колбасник Зонненберг повесил на кронштейне вызолоченную свинячью голову, а под нею надпись – Зонненберг. Или другая вывеска при входе в греческую кухмистерскую, на которой написано “Здесь обедают”. При этом живописец нарисованными судками второе слово разделил пополам, и получилось нечто даже неприличное…Судья не смог сдержать невольной улыбки и Небитов был оправдан».

Дмитрий Шлёнский
директор Музея Одной Улицы

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

– Городовой! – кричал Филипп Филиппович. – Городовой! Это, и только это! И совершенно неважно – будет ли он с бляхой или же в красном кепи. Поставить городового рядом с каждым человеком и заставить этого городового умерить вокальные порывы наших граждан. М.Булгаков,  «Собачье сердце».

«Полиция есть учреждение, имеющее цель охранять безопасность и благосостояние граждан» — сказано в «Программе для нижних чинов учебной команды полицейской стражи». Каким же был тот страж порядка — городовой или уездный стражник? Прежде всего, «стражник как на службе, так и вне службы должен вести жизнь честную, трезвую, приказания начальства исполнять со всею точностью и быстротою, быть правдивым и ни под каким видом не позволять себе ложный доклад начальству». Исполнять службу стражник должен «по совести, заботясь постоянно о том, чтобы находиться при деле не для виду только, а для действительной пользы». Стражник должен заслужить доверие общества, для этого он обязан «быть честным беспристрастным и неподкупным», с людьми общаться «вежливо и терпеливо».

В обязанности блюстителям закона вменялось воспрещать и прекращать ссоры, драки и кулачные бои, не дозволять шума и скопища народа, устранять бесстыдные с соблазном для других действия на улицах и в публичных местах, например: разврат, пьянство, ругательство и т.п.;  бесчувственно или буйно пьяных задерживать и отправлять в ближайшее арестантское помещение, чтобы проспались, следить за трактирами, постоялыми дворами и винными лавками, чтобы никто не разводил огонь в таких местах, где может быть опасность от пожара, чтобы домашние животные, бросающиеся на людей, и дикие звери были на привязи или взаперти, чтобы никто не ездил по улицам слишком быстро и неосмотрительно.

С другой стороны, именно стражники должны были арестовывать бродяг, беглых и дезертиров, а также убийц и грабителей, и усмирять общественные беспорядки. Каждый из них был весьма опытным бойцом, совсем не похожим на толстых персонажей комедий. В городовые брали мужчин старше 25 лет, отслуживших в армии, имеющих крепкое здоровье и рост не менее 170 см, к тому же полиция губернских городов проходила дополнительное обучение рукопашному бою: кулачному (или боксу), джиу-джиутсу (с 1905 года), а также приемам для самообороны и силового захвата злоумышленника. Каждый стражник был вооружен шашкой и карабином, разрешалось также ношение револьвера.

К тому же страж порядка должен был обладать некими навыками, в его обязанности входило «спасение утопающего, замерзшего, при обмороке, солнечном ударе, поражении молнией, повешении, задушении, падучей, ожоге, угаре, отравлении, поранении».

Кроме всего этого, стражники должны были иметь определенный образовательный уровень, для этого их обучали «русской грамоте (чтению прозы не торопясь, но без запинок и диктовке без грубых орфографических ошибок), решению несложных арифметических задач на все четыре действия (сложение, вычитание, умножение и деление)».

Увы, но следует помнить, что реальные городовые и уездные стражники далеко не всегда отвечали всем этим требованиям. С особой теплотой о киевских стражах порядка отзывался друг Остапа Бендера Михаил Паниковский.

Поезжайте в Киев и спросите там, что делал Паниковский до революции. Обязательно спросите!…И вам скажут, что до революции Паниковский был слепым…Я выходил в очках и с палочкой на Крещатик и просил какого-нибудь господина почище помочь бедному слепому перейти улицу. Господин брал меня под руку и вел. На другом тротуаре у него уже не хватало часов, если у него были часы, или бумажника. Некоторые носили с собой бумажники.…Раньше я платил городовому на углу Крещатика и Прорезной пять рублей в месяц, и меня никто не трогал. Городовой следил даже, чтобы меня не обижали. Илья Ильф и Евгений Петров, «Золотой теленок».

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы (по материалам Музея)