Його неодноразово били й грабували, незвичний клімат ставав причиною тяжких захворювань, що врешті-решт і вкоротило віку мандрівникові. Давалася взнаки ще дитяча травма лівої ноги. Якщо не мав грошей і харчів – жебракував, жив на пожертви. Коли не було за що їхати, просив, аби дозволили примоститися на відкритій палубі корабля.

Якщо з’являлися проблеми з в’їздом до чужої країни, перетворювався на “убогого турецького подорожнього”, видавав себе за дервіша — жебрака-ченця, що йде поклонитися могилі пророка Мухаммеда. У католицькій Польщі перетворювався на ревного католика, в арабських країнах — на правовірного мусульманина. Випадкових попутників називав “єдиноутробними братами”, а з Григоровича під час серйозної небезпеки став Барським, щоб приховати своє походження. Якось для порятунку життя йому навіть довелося прикинутися юродивим.

Один тільки список країн, в яких побував Василь Григорович-Барський, займе чимало місця. Тут і Європа — Болгарія, Угорщина, Румунія, Молдавія, Австрія, Італія, Греція, а потім Близький Схід — Палестина, Сирія, Аравія, Туніс, Єгипет.

Першим містом в Єгипті, яке відвідав мандрівник, стала Розетта. Пізніше там знайдуть знаменитий Розетський камінь, за допомогою якого вдасться розшифрувати єгипетські ієрогліфи. Але на той час то були -«неведомо какие письма: сабли, луки, рыбы, человечьи головы, руки, ноги, топорки, а иного и знать нельзя, видимая и невидимая, а сказывают, будто некая мудрость учинена». Біля Каїру його вразили «рукотворні гори» — величні піраміди.

У Дамаску Григорович-Барський прийняв чернечий сан від антіохійського патріарха Сильвестра (1734 р). Шість років прожив він на острові Патмос, де святий Іоанн написав своє «Откровення».

В 1746 році мандрівник отримує листа від префекта києво-подільських шкіл Варлаама Лащевського із запрошенням зайняти кафедру грецької мови в Києво-Могилянській академії, і вирішує повернутися до Києва. Історію своїх подорожей Григорович-Барський виклав у записках, що разом з багатьма ілюстраціями зберігались спочатку у його матері, яка давала їх переписувати усім охочим. Зрештою, за сприяння князя Г. Потьомкіна у 1778 році було видано “Пешеходца Василия Григоровича-Барского Плаки Албова, уроженца киевского, монаха антиохийского, путешествие к святым местам в Европе, Азии и Африке находящимся, предпринятое в 1723 и оконченное в 1747 г., им самим писанное”…

А на Подолі залишилося багато перлин брата мандрівника – видатного архітектора Івана Григоровича-Барського, і серед них знаменитий фонтан «Самсон» на Контрактовій площі.

Анатолій Кияшко,
науковий співробітник Музея Однієї Вулиці

Одна з таких легенд пов’язана з ім’ям видатного українського письменника і вченого Миколи Костомарова. У 1845 році він приїхав до Києва, де влаштувався викладачем в пансіоні Л. О. де Мельян. Її чоловіком був відомий у Києві мсьє де Мельян – рідний брат кривавого революціонера Робесп’єра, радикалізм якого приголомшив не тільки Францію, а й усю Європу.

В цьому ж пансіоні навчалась п’ятнадцятирічна польська красуня Аліна Крагельська. Він згадував: «13 лютого я заручився з дівицею Аліною Крагельською…Весілля наше було призначене після Великодня, на Хоминому тижні, 30 березня 1847 року…Вважаючи свою стару квартиру тісною і незручною для майбутнього сімейного життя, я переїхав на іншу в тому ж Старому місті, у будинку Монькіних, біля Андріївської церкви. Квартира ця вирізнялася чудовим видом, з галереї відкривався прекрасний пейзаж: унизу розкинувся Поділ, далі –світла смуга Дніпра, а за нею –широка панорама лугів і лісів».

Саме тут 28 березня 1847 року, за день до весілля, М. Костомарова арештували як члена Кирило-Мефодіївського товариства. Наречена поїхала за ним до столиці. «…Наступного ранку моя мати, побачивши мої запухлі від сліз очі й лице, покликала мене до себе, приголубила і сказала, що за порадою найдобрішого татуся ми поїдемо в Петербург з Тетяною Петрівною, оскільки було б непростимо залишити її в такому тяжкому горі і відпустити саму в таку далеку дорогу; до того ж ми не лише допоможемо їй швидше довідатись про долю її сина, але й самі не будемо мучитись невідомістю» . 14 червня 1847 року Костомарову, який перебував у Петропавлівській фортеці, було дозволено побачення з нареченою. Вона просила «берегти здоров’я і надію», обіцяла, що розлука не завадить їх любові. Але науковець боявся після суду зв’язувати з Аліною своє, як він вважав, пропаще життя.

Повернувся він на Андріївський узвіз аж улітку 1873 року. «Я вирушив разом з Павлом Чубинським відвідати Братський монастир і, повертаючись з Подолу через Старе місто, проїхав повз будинок, у якому 26 років тому була моя остання квартира в Києві і де я був арештований…усе тут залишилося таким самим, як і чверть століття тому…Я зайшов у скляну галерею, яку відразу ж упізнав, потім у кімнати –усе було як і раніше, наче подія, що сколихнула все моє життя, сталася тільки вчора». Костомаров розповів Чубинському деякі подробиці свого арешту і на запитання «Чи відома доля його колишньої нареченої?», той відповів, що на жаль, ні. Увечері того ж дня Чубинський у якихось знайомих випадково довідався, що Аліна Крагельська овдовіла, має трьох дітей, і завтра її чекають у Києві…

Вони повінчалися у травні 1875 року.

С 1746 года вплоть до смерти Императрицы Елизаветы Петровны Франческо Бартоломео будет возводить грандиозные императорские резиденции и роскошные дворцы знати, а за всеми блестящими победами архитектора будет стоять образ Ее Императорского Величества…

Влюбившись без памяти в простого певчего Алексея Розума, желая спасти его от расправы, Елизавета согласилась возглавить дворцовый переворот и стать Императрицей. Брата же Алексея – Кирилла срочно отправляют за границу для получения образования и в 1750 году провозглашают гетманом Украины, вернув стране все автономные права.

А ее тайный брак с Алексеем Розумом-Разумовским – это стремление перед Богом быть праведной и чистой. Паломничество Елизаветы в Украину стало своеобразным свадебным путешествием на родину любимого. А 9 сентября 1744 года состоялась церемония заложения Андреевской церкви в Киеве. Под орудийные залпы, по крутому склону горы, на которой были устроены деревянные ступени, поднималась торжественная процессия во главе с Императрицей. За ней следовали Алексей Разумовский и киевский митрополит Рафаил Заборовский. После того, как было освящено место церковного престола, Императрица собственноручно опустила «первый камень» в основание будущей церкви. Тогда же был заложен и Путевой дом Елизаветы – нынешний Мариинский дворец.

Разработать же проекты будущих жемчужин города было поручено Франческо Бартоломео Растрелли
Франческо Растрелли – полное воплощение блеска елизаветинского царствования. Большой Петергофский дворец. Екатерининский дворец в Царском Селе и малые шедевры – Грот и Эрмитаж. Зимний дворец. Смольный монастырь – воплощение обета Елизаветы построить монастырь в память о дне переворота, и где она собиралась провести остаток своей жизни настоятельницей.

24 октября 1763 года Растрелли подает прошение об отставке и вскоре отправляется в Берлин ко двору Фридриха II, надеясь получить там достойные его таланта заказы.

Вернувшись ни с чем в октябре 1770 года в Петербург, зодчий просит Императорскую Академию художеств принять его в свои члены, что и было исполнено перед самой кончиной Ф.Растрелли в апреле 1771 года.

Возведение Андреевской церкви, как и вся история ее возникновения достаточно необычны. „Повесть Временных лет” сообщает, что Апостол Андрей, проповедуя в Корсуни, решил отправиться в Рим, и по пути оказался в Киеве. Придя на гору, на которой сейчас стоит церковь, Апостол провозгласил известные всем слова: „Видите горы сии? На сих горах воссияет благодать Божия”.

Нынешний храм был заложен в 1744 году, и строился по проекту придворного архитектора Ф.Б. де Растрелли. Во время рытья котлована для фундамента выяснилось, что неспроста киевляне постоянно ставили все новые церкви на одном и том же месте – гора была насыщена грунтовыми водами, и все постройки по прошествии времени просто падали, подмываемые подземными ручьями. Ф.Б. Растрелли составил свой проект без учета оползневого характера почв. И непосредственный строитель храма Иван Федорович Мичурин вынужден был спешно вносить поправки и искать выход из сложившегося положения. Для этого фундаменты углубили более чем на сорок метров – практически на высоту самого храма. На этой основе возвели двухэтажный стилобат – жилище причта, внутренние перегородки которого, достигая толщиной нескольких метров, несут на себе стены храма.

Народная молва связывала с Андреевской церковью множество легенд. Так, одна из них гласит о том, что под престолом есть источник, где ангелы играют с водой, поэтому раз в год туда опускают целый воз шерсти, чтобы чудесный родник не смог затопить весь Киев.

С Андреевской церковью связано и благочестивая деятельность легендарного городского юродивого Ивана Босого (Расторгуева) (1799-1849). Странствуя долгие годы по монастырям и скитам босиком, с веригами, он собирал огромные пожертвования, тут же раздавал их нищим, исцеляя болезни и предсказывая судьбу.

В 1848 году Иван Босой снял у Андреевской церкви ее двухэтажный стилобат, где устроил свою богадельню. Помещение было поделено на мужскую и женскую части, где страждущих одевали, кормили и врачевали, сам же Босой жил в отдельном помещении, среди многочисленных икон и лампад. Посреди его комнаты лежал огромный камень, на который подвижник во время ночных бдений клал поклоны, от чего на лбу у него появился большой нарост. Ежедневно дом осаждали толпы людей, нередко здесь бывали “отцы города” и знатные киевляне.

Пришлые же богомольцы, естественно, обращали внимание на отсутствие традиционной колокольни. В самом же городе эта достопримечательность мало кого интересовала. Но злые языки говорят, что в начале XX века одна из киевских газет, желая потешить доброй шуткой почтенную публику, в номере за 1 апреля поместила заметку приблизительно следующего содержания: “Вчера со страшным грохотом рухнула колокольня Андреевской церкви! Обломками кирпича завалило всю улицу. Спешите видеть!” Предполагалось, что горожане, хорошо знающие внешний вид храма, посмеются – тем дело и обойдется. Но все оказалось не так просто – половина Киева поспешила на место “происшествия” в надежде поглазеть на зрелище чудовищных разрушений. Розыгрыш удался, киевский обыватель был посрамлен, но возникли осложнения.  Городской голова вместе с чинами городской управы также прибыл на „место катастрофы” для выяснения обстоятельств стихийного бедствия. Разразился крупный скандал. Несмотря на все старания властей замять дело, история пошла гулять по свету в виде анекдота.

На  паперти Андреевской церкви всегда толпились нищие. Об одном их них, побиравшемся здесь, сложили целый миф. Одетый в невообразимое тряпье,  нищий сидел на чугунных ступенях не один десяток лет. Его внешний вид вызывал у прихожан столько сочувствия, что подавали ему хорошо. После смерти легендарного нищего выяснилось, что „промысел на ступенях церкви“ принес ему барыши, позволившие открыть на Шулявке публичный дом, доходы от которого сделали его дочь богатой невестой.

Терраса же Андреевской церкви стала прекрасной смотровой площадкой города. Роскошный вид на Подол и заднепровские дали любого настроят на лирический и возвышенный лад. Тот, кто хоть раз любовался открывающей-ся отсюда панорамой, навсегда полюбит Киев. Старожилы утверждают, что в ясную погоду с площадки можно увидеть чуть ли не Чернигов. Не случайно именно на террасе Андреевской церкви назначали свидания киевские влюбленные – лучшего места, пожалуй, и не найти. Красота и гармония мироздания, ощущаемые людьми на вершине Андреевой горы, вне всякого сомнения ставят Киев в один ряд с Иерусалимом и Римом, вечными и святыми Городами.

Вершиной и кульминацией календарного года всегда считались Рождественские праздники – Святки, которыми называли двенадцать дней между Рождеством и Крещением (Богоявлением).

Предвкушение праздника чувствовалось в Киеве задолго до его начала. Из-за календарных разногласий его ожидание начиналось уже в середине ноября по старому стилю – ибо за четыре воскресенья до прихода католического Рождества начинался Адвент, что в переводе с благородной латыни и означает «приход». У католиков начинался рождественский пост, который должен был подготовить христиан латинского обряда к торжественной встрече Дня Рождения Спасителя. Приблизительно в это же время рождественский пост начинался и у православных – он был привязан к определенной дате 15 ноября ст. ст. (28 ноября н. ст.), сразу же после дня святого апостола Филиппа, из-за чего и получил название Филипповка.

Cледом за Андреевым днем следовал праздник святой Варвары – одной из первых христианок, мощи которой долгое время почивали в Михайловском Златоверхом соборе, а ныне хранятся в правом нефе Владимирского собора в Киеве. Варварин день приходился на 4 (17) декабря, когда совершался крестный ход с мощами, который часто прерывался на половине пути из-за сильных метелей, начинавшихся именно в этот день. После молебна все паломники уносили с собой одну из самих знаменитых киевских реликвий – колечки святой Варвары, которые защищали их владельцев от болезней, эпидемий, внезапной смерти и пожара. Также считалось, что святая Варвара, подобно апостолу Андрею, своими колечками укрепляет семейные связи и помогает владельцу при встрече с ведьмами, ибо чуть ли не каждая вторая женщина в Киеве – ведьма.

А затем приходил праздник святого Николая – 6 (19) декабря. В Киеве это был один из самых высокочтимых святых. Католики однозначно считали святого Николая добрым епископом, который в Адвент приходит к детям и одаривает их подарками, посему у каминов и печей развешивали носки, чулки и сапожки.

У православных – святой Николай – седой, бородатый епископ из Мир Ликийских, которому не подобает разносить подарки детям. Для этой беспокойной публики пришлось придумать специального персонажа, «заведующего» елкой и раздачей подарков. Первоначально его звали «старый Рупрехт» (1861), затем в православной традиции появилось имя Дедушки Николая (1870), который, кстати, и остался у украинцев, наряду со старосветским дидухом. Позднее возник Санта Клаус (1914), однако он был героем скорее западных елок, добрый Морозко (1886), Мороз (1890-е годы), старик Елкич… В конечном итоге победителем оказался Дед Мороз, аналога которому нет ни у одного западного елочного персонажа.

И вот, наконец, приходит 24 декабря. Неотъемлемой частью киевских рождественских праздников с XVII века были мистерии, постановка которых осуществлялась студентами Киево-Могилянской Академии.

В XIX веке на смену им приходит вертеп – особым образом устроенный двухъярусный кукольный балаганчик, в нижнем ярусе которого происходили события бытовой жизни со многими сатирическими персонажами, а в верхнем –разыгрывались события на рождественский сюжет. Распространенный в украинских селах с XVIII века, в Киеве вертеп был на пике популярности до середины XIX века, после чего на смену ему пришел вертеп неподвижный, который устраивался в киевских церквях и изображал события Рождества в Вифлеемской пещере.

А дальше шли праздники – Новый год, Крещение, Иорданская купель на Днепре и знаменитая Контрактовая ярмарка…

Вот уже месяц в выставочном зале Музея Одной Улицы с успехом проходит выставка “Роман Бориса Пастернака”. Выставка рассказывает о жизненном пути поэта от рождения до смерти, творчестве его родителей, родившихся в Одессе, его учебе в Марбургском и Московском университетах, о друзьях и недругах, об отношениях с властью и знаменитом разговоре со Сталиным, о кризисе и возрождении, о любви к женщинам, о переводческом даре и лебединой песне всей его необычной жизни – романе «Доктор Живаго».

Здесь представлены редкие прижизненные издания поэтических сборников Бориса Пастернака, оригинальные фотографии, документы, ноты, рисунки современников и его натурный скульптурный портрет, автографы поэта, а также все первые издания романа «Доктор Живаго», вышедшие в 1958 году за границей.

Борис Леонидович Пастернак (1890-1960) был необычно талантливым человеком, совмещая в себе поэтический и прозаический дар, одаренным музыкантом и композитором, философом и уникальным переводчиком. Его переводы почти всего Шекспира, «Фауста» Гёте, Поля Верлена, грузинских лириков, Ивана Франко и Тараса Шевченко считаются вершиной переводческого искусства и в мастерстве нисколько не уступают оригиналам. В то же время, несмотря на свое положение в литературе, он оставался удивительно отзывчивым, скромным и порядочным человеком.

На открытие выставки был приглашен внук знаменитого поэта – художник Петр Евгеньевич Пастернак, передавший послание своего отца – известного литературоведа и знатока творчества Б.Пастернака – Евгения Борисовича Пастернака. В связи со значимостью этого послания, приводим его текст полностью.

Нам было очень приятно узнать, что Вы в Киеве устраиваете выставку в честь 120-летия моего отца, помните и любите его творчество. К сожалению, я по слабости здоровья не могу принять участия в этом празднике. Поэтому я попросил своего сына прочесть вам несколько слов как приветствие.

Название выставки «Роман Бориса Пастернака» дает возможность двойного истолкования: биографического и связанного с ним литературного. Первое определяется пробудившимся летом 1930 года в Ирпене под Киевом горячим чувством влюбленности Бориса Пастернака в Зинаиду Николаевну Нейгауз, что переменило всю его жизнь и отразилось в посвященной ей стихотворной книге и дало начало его многолетней работе над романом, позднее получившем название «Доктор Живаго».

Зарождение чувства отразилось в «Двух балладах», написанных в августе 1930 года в Ирпене. Первая посвящена Генриху Густавовичу Нейгаузу, ее сюжетом стал его концерт в Купеческом саду в Киеве, куда приехали жившие в Ирпене члены дружественных семей Пастернаков, Вильямов, Асмусов и Нейгаузов. Во второй, обращенной к Зинаиде Николаевне, Пастернак позволил себе слегка намекнуть на пробудившееся этим летом нежное внимание к жене своего друга, ставшее началом бурного романа. Его развитие дало толчок к пробуждению лирики, вылившейся в стихотворную книгу, названную «Второе рождение», в связи с последоавшим изменением судьбы ее героев.

В книгу вошли также стихи, посвященные еще двум поездкам Пастернака в Киев весной и летом 1931 года, где он навещал Зинаиду Николаевну. Разрыв с прежней семьей для обоих участников был достаточно трагичен. Зинаида Николаевна уехала к своим киевским друзьям, чтобы разобраться в собственном чувстве и поддержать во время гастролей в Киеве Нейгауза, который тяжело переживал разрыв. Несколько дней, проведенных в Киеве, где Пастернак останавливался в гостиннице «Континенталь» и навещал Зинаиду Николаевну в доме на Столыпинской, стали основой стихов небольшого киевского цикла, написанных в начале июля 1931 года: «Ты здесь, мы в воздухе одном…» и «Опять Шопен не ищет выгод…». И если в первом стихотворении сонная дымка жары летнего Киева придает особое очарование его героине, то во втором Пастернак, взволнованный льющимися из окон Консерватории звуками музыки, увидел в Киеве шопеновский Париж ХІХ века: цветущие каштаны киевских улиц переносят его на парижские бульвары и уживаются рядом с маленькими домиками за заборами старого Киева.
Мы еще раз хотим выразить благодарность сотрудникам вашего музея за память о моем отце и его кратком перебывании в Киеве, отразившемя в стихах, которые, по его словам, смогли растворить «временность и смертность отдельного знака в бессмертии его общего значения».

Евгений Пастернак

Надзвичайно популярну нині трипільську культуру відкрив більше ста років тому археолог–аматор Вікентій Хвойка. Народився він у чеському селі Семині, закінчив комерційне училище і влаштувався на роботу садівником у Празі. Причиною, яка змусила Вікентія Хвойку переїхати до «матері міст руських» було нещасливе кохання. У Києві він заробляв на життя уроками німецької мови, малюванням та фехтуванням. Пізніше почав вирощувати нові для цих земель сорти чеського хмелю та проса.

Виходило це у Вікентія В’ячеславовича дуже добре, його селекційні досягнення було відмічено на сільськогосподарських виставках у Ромнах та Харкові, а пізніше він навіть отримав срібну медаль на престижній Паризькій виставці і став членом французької аграрно-промислово-технічної Академії. Перші друковані праці Вікентія Хвойки присвячено саме агрономії.

Але все його життя змінила одна пожежа. В селі Петрушки під Києвом Вікентій В’ячеславович орендував ділянку землі для вирощування хмелю. В одному з господарчих сараїв виникла пожежа, внаслідок якої було знищено і врожай і навіть особисті речі та документи Вікентія Хвойки. Копаючи фундамент для нового сараю, майбутній археолог знайшов давньоруські браслети. Ці знахідки він продав колекціонерам за 60 рублів і таким чином трохи підправив своє матеріальне становище.

Так Вікентій Хвойка відкрив для  себе археологію. А невдовзі, у 1893 році, зробив своє перше серйозне відкриття—знайшов Кирилівську стоянку палеолітичних мисливців на мамонтів. Чутки про мамонтів поширювалися серед киян, і київські бабці вирішили, що кістки цих тварин мають чудодійну цілющу силу та кинулись їх збирати. Археолог огородив місце розкопок та приставив туди сторожа, але ці заходи допомогли мало. Тому він змушений був пришвидшити темпи розкопок, а всі знахідки відразу описувати та забирати з місця розкопок.

Ставлення до удачливого аматора серед науковців було різним. Граф Бобринський, голова Імператорської археологічної комісії, казав, що Вікентій Хвойка – «дилетант без диплома», «любитель-археолог без будь-якої наукової підготовки». А Степан Тимофійович Голубєв, мешканець Андріївського узвозу й професор Київської Духовної Академії, вважав, що капище, відкрите дослідником на Старокиївській горі, то залишки льохів ХVІІІ століття.

Тим не менше, Вікентій В’ячеславович зробив ще не одне сенсаційне відкриття. Він розкопав залишки палацу Володимира на Старокиївський горі, які журналісти відразу назвали «київським форумом». Крім знаменитої трипільської культури, Вікентій Хвойка знайшов також великі могильники біля сіл Черняхів та Зарубинці. І заговорили ще про дві нові культури – зарубинецьку та черняхівську.

Копав дослідник-аматор і на Андріївському узвозі, в колишній садибі Муравйова (№38). І деякі з його знахідок потрапили до нашого музею.

За  книгою Івана Чернякова «Вікентій Хвойка 1850-1914»

Пожалуй, после Андреевской церкви самым известным домом Андреевского спуска в Киеве считается Замок Ричарда Львиное Сердце, либо попросту “Ричард”. Прижилось это название с легкой руки Виктора Платоновича Некрасова, которому принадлежит первенство в открытии самого Андреевского спуска широкой общественности.

Дом этот изначально окутывает некая пелена загадочности и таинственности. Первоначально дом в стиле английской неоготики планировали построить в Санкт-Петербурге на Аптекарском острове для работников министерства внутренних дел. Чертежи фасадов при этом были обнародованы в журнале “Строитель”. В конечном итоге столичный проект остался лишь на бумаге. А вот в Киеве приблизительно в это же время появляется здание с фасадами, которые удивительно похожи на опубликованные в журнале.

Владельцами этой усадьбы до 1819 года были киевские мещане Леонтий и Мария Линчевские, от них она перешла к их зятьям – Адаму Гловацкому и Михаилу Саченко. С 1881 года усадьбой владели священник Григорий Михайлович Крыжановский и его дочь Надежда Ящуржинская, а с 1889 –Антон Маленко. В 1902 году часть усадьбы Маленко выкупил строительный подрядчик Дмитрий Орлов – сын киевского купца Бориса Орлова.

Строительство дома уже подходило к концу, когда из-за небрежности рабочих случился пожар. Газеты писали: „Здание внутри было сплошь залито пламенем, которое вырывалось огромными языками. Нечего было и думать о спасении пылавшего дома. Он был сверху донизу объят огнем, пылала башня на доме, и к небу высоко поднялся огромный столб пламени. Огонь очень ярко освещал всю местность, пламя отражалось на золоченных куполах церквей, стекла окон домов казались раскаленными, огонь отражался в реке. Через час с грохотом стали рушиться потолки и перегородки, затем обрушилась вниз крыша, и еще бешенее заклокотало пламя. Редкое зрелище привлекло многотысячную толпу, которая запрудила Андреевский спуск и прилегающие улицы. Пламя стало утихать к трем часам ночи, а окончательно огонь прекратился к семи часам утра. Сильно опасались, что башня над домом рухнет на улицу, но, к счастью, она рухнула внутрь пожарища. От дома остались лишь почерневшие и треснувшие капитальные стены”.

1 августа 1911 года Дмитрий Борисович был убит на трассе в районе города Благовещенска, когда вез деньги для расчета с рабочими. Малолетние дети и незавершенный дом остались на попечении вдовы, которая стала правопреемницей всех дел покойного супруга и должна была либо завершить начатое, либо идти по миру с протянутой рукой. Рискуя потерять последнее, она решилась взять крупную ссуду и ко всеобщему удивлению завершила строительство. Так на Андреевском спуске появился дом-красавец под №15. Его необычные архитектурные формы должны были привлечь внимание квартиросъемщиков и позволяли назначить высокие цены за квартиры.

Благодаря столь внушительной сумме вдова Орлова рассчиталась со всеми долгами и займами. Все закончилось вроде бы благополучно, но вдова, как гласит легенда, пожалела денег при расчете со строителями. И те в отместку применили в доме старый и испытанный прием внесения в систему вентиляции и печного отопления каких-то известных лишь им изменений.

Результатом этой несложной процедуры стали жуткие шумы и стоны во всех коммуникациях. Жильцы, которые поспешили въехать в новый престижный дом, испытывали невыносимые страдания от подобного стресса. Но рынок тем и хорош, что на любой товар всегда найдется свой покупатель. Таким образом, комнаты в воющем строении заняли под мастерские многочисленные киевские художники украинской школы. Здесь открываются ателье-мастерские внучатого племянника Тараса Шевченко, известного художника Фотия Красицкого, прекрасного акварелиста Григория Дядченко, модного скульптора Федора Балавенского, художника-педагога Ивана Макушенко.

И уже в наше время, после отселения жильцов в 1983 году, Замок преподнес еще один сюрприз. Рабочие, готовившие дом к реконструкции, выносили строительный мусор, в том числе и старые мраморные ванны. Одна из них, то ли из квартиры № 12, принадлежавшей в свое время С.Т.Голубеву, то ли из квартиры № 14 гласного Городской Думы В.А.Смирнова, была слишком тяжелой. Чуть позже выяснилось, что состояла она из двух стенок, плотно заполненных… царскими червонцами.

Кондратий Лохвицкий был своеобразным человеком и был знаком почти со всеми выдающимися мистиками своего времени. В его случае мистицизм большей частью выражался в сновидениях, пророчествах и откровениях. Кондратий Андреевич оставил потомкам “Записки самою истиною совестию внушаемые, – для памяти”.

Несмотря на дилетанство исследователя-любителя, раздражавшее ученых-коллег, его вклад в изучение истории Киева огромен. Будущий археолог всю жизнь работал чиновником. В 1824 году выйдя в отставку, он переселился в Киев, где и заинтересовался археологией под влиянием митрополита Евгения Болховитинова. Последний руководил экспедицией, в ходе которой начинающий археолог провел раскопки первой каменной церкви на Руси — Десятинной. Именно Лохвицкий первым начал заботиться о сохранении этого памятника архитектуры в надлежащем состоянии, а также сделал первые обмерные чертежи руин (хотя и далекие от идеала).

Популярность Кондратию Андреевичу принесли два открытия, сделанные в 1832 году. Первая находка археолога имеет довольно сомнительную репутацию. В апреле он проводил раскопки на горе возле Андреевской церкви и нашел там «загадочные» остатки сосновых жердей, из которых соорудил крест. И объявил, что это тот самый крест, который по легенде установил здесь сам апостол Андрей Первозванный.

Сейчас в точности неизвестно, что именно раскопал К. Лохвицкий. Возможно, это были остатки зерновой ямы средневекового времени, обшитой досками. Из записей археолога следует, что крест «сложенъ изъ трехъ кусковъ сосновыхъ, найденныхъ въ пшенице хлебной ямы». Но киевляне находку восприняли с энтузиазмом. Даже пшеницу из той ямы разделили на три части и с торжественными молебнами внесли в Киево-Печерскую Лавру, Софиевский собор и Михайловский монастырь, где она сохранялась, как святыня.

В сентябре того же 1832 года К. Лохвицкий открыл то, что не мог найти целый Комитет по изысканию древностей – Золотые Ворота, главный въезд в Киев со времен Ярослава Мудрого. По легенде, именно через них въезжал в Киев Богдан Хмельницкий в 1648 г. Но уже через сто лет, в середине XVIII века, руины древних Золотых ворот были засыпаны землей в связи с реконструкцией фортификационных сооружений города. И когда возникла идея их откопать, никто не знал, где же они находятся.

Вскоре Кондратию Андреевичу посчастливилось отыскать фундамент церкви Ирининского монастыря, основанного еще Ярославом Мудрым и разрушенного Батыем. А в 1835 году он даже вошел в состав Временного комитета для исследования древностей.

Первый в Киеве музей – при университете св. Владимира – начал создавать именно Кондратий Лохвицкий, став его первым заведующим. Основную часть экспонатов составили вещи из личной коллекции исследователя. Однако по каким-то причинам археолог поссорился с руководством Временного комитета, был оттуда исключен и устранен от работы в музее.

Исследователь ушел из жизни 11 сентября 1849 года и был похоронен на Щекавицком кладбище. Но он не единственный знаменитый представитель рода Лохвицких. Правнучки археолога-мистика, сестры Лохвицкие, оставили заметный след в русской литературе. Мирру Лохвицкую называли «русской Сафо».  Поклонниками ее сестры, «королевы русского юмора» Теффи (это псевдоним, настоящее имя писательницы Надежда Александровна Лохвицкая, по мужу Бучинская) были Николай II и Владимир Ленин.

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы

Шумящие подвески очень разнообразны. Кроме бубенцов в набор таких подвесок могли входить ложечки, ключи, птицы, гребешки и другие вещи, каждая из которых имела свое назначение. Так, ложки были символом богатства и достатка, а бубенцы считались символом бога-громовержца и своим звоном отгоняли злых духов. Но сама вера в существование таких духов связана с понятием более серьезным и масштабным. Академик Борис Рыбаков называл это явление двоеверием.

Крещение Руси связано и с Боричевым спуском. Князь Владимир после принятия христианства должен был показать народу, что князь не боится старых богов и новый бог сильнее. Поэтому деревянных языческих идолов сожгли, а самого главного из них – Перуна протянули по Боричеву, посекли палицами, и сбросили в Днепр. По легенде верующие язычники бежали за Перуном и кричали: «Выдыбай, боже, выдыбай!». Говорят, что место, где Перун вынырнул из Днепра назвали Выдубичами.

Хоть князь и показал могущество нового бога, отказываться от старых верований народ не спешил. Вплоть до XVII – XVIII вв. в церковных требниках стоят вопросы к исповедующимся – не ходил ли к волхвам, не исполнял ли их указаний? В 1060-е годы в связи с длительным недородом и голодом стал заметен отход от новой христианской веры и возврат к прадедовскому язычеству; оживилась деятельность волхвов, проповедовавших даже в Киеве. Русская православная церковь создала за XI – XIII вв. целый ряд поучений против язычества, которые свидетельствуют о прочности и устойчивости не только языческих воззрений, но и открытых языческих игрищ, производившихся и на городских площадях. Даже в Киеве, где возвышался первый на Руси каменный храм – Десятинная церковь, христианство не праздновало полной победы. Кто знает киевских князей Василия Андреевича или Пантелеймона Федоровича? А ведь это – Владимир Всеволодич Мономах и его внук Изяслав Мстиславич, вошедшие в историю таки под своими старыми языческими именами.

«Мнози ся ленять и зле живуть… не слушая божественных словес, но аще плясци или гудци или ин кто игрець позоветь на игрище или на какое зборище идольское – то вси тамо текут радуяся… и весь день тот предстоят позорьствующе [наслаждаясь виденным] тамо”. [Когда же нас призывают в храм] то “мы позевающа и чешемся и протягаемся, дремлем и речем: “дождь” или “студено!” или лестно [ложно] ино»- жалуется церковный книжник ХІІ века.

Церковное запрещение скоромной пищи в тех случаях, когда праздник приходился на постный день (среду или пятницу), вызвало крайнее недовольство князей и аристократии. Возникли споры о “мясоядении”, с которыми современники иногда даже связывали войну 1169 г. против Киева. Впервые город был взят на щит, причем не внешними врагами, а в результате княжеских междоусобиц…

Шумящая подвеска, найденная на Подоле, является еще одним безмолвным свидетелем устойчивости языческих традиций, несмотря на официальное господство христианской церкви.

Анатолий Кияшко,
научный сотрудник Музея Одной Улицы